Расчет, Чт. 3

По приезде в Головлёво Аненька очень быстро внесла в Старое Иудушкино гнездо атмосферу самого Беспардонного кочевания. Вставала поздно, затем неодетая, Нечесаная, с отяжелевшей головой слонялась вплоть до Обеда из угла в угол и до того вымученно Кашляла, что Порфирий Владимирович, сидя у себя в Кабинете, всякий раз пугался и вздрагивал. Комната ее вечно оставалась неприбранною, Постель стояла в беспорядке, принадлежности белья и Туалета валялись, разбросанные по стульям и на полу. В первое время она виделась дядей только во время Обеда и за вечерним чаем. Головлёвский владыка выходил из кабинета, Весь одетый в черное, говорил мало и только По-прежнему истомительно долго ел. По-видимому, он присматривался, и Аненька по Скошенным в ее сторону глазам его догадывалась, Что он присматривался именно к ней. Вслед за обедом наступали ранние декабрьские сумерки И начиналась тоскливая ходьба по длинной анфиладе Парадных комнат. Аненька любила следить, Как постепенно потухают мерцания серого зимнего дня, Как мелькнет окрестность и комнаты наполняются Тенями и как потом вдруг весь дом окунется в Непроницаемую мглу. Она чувствовала себя легче среди этого мрака и Потому почти никогда не зажигала свечей. Только в конце длинной залы стрекотала и оплывала Дешевенькая пальмовая свечка, образуя своим пламенем Небольшой светящийся круг. Некоторое время в доме происходило обычное Послеобеденное движение: слышалось лязганье Перемываемой посуды, раздавался стук выдвигаемых и Задвигаемых ящиков, но вскоре доносилось топанье Удаляющихся шагов, и затем наступала мертвая тишина. Порфирий Владимирович ложился на послеобеденный Отдых, Евпраксеюшка зарывалась в своей комнате в Перину, Прохор уходил в людскую, И Аненька оставалась совершенно одна. Она ходила взад и вперед, напевая вполголоса и Стараясь утомить себя и главное, Ни о чем не думать. Идя по направлению к зале, вглядывалась в светящийся Круг, образуемый пламенем свечи. Возвращаясь назад, усиливалась различить Какую-нибудь точку в сгустившейся мгле. Но назло усилиям воспоминания так и плыли ей Навстречу. Вот уборная, оклеенная дешевенькими Обоями, дощатые перегородки с неизбежным трюмо и не Менее неизбежным букетом от подпоручика Попкова Второго. Вот сцена с закопченными, Захватанными, скользкими от сырости декорациями. Вот и она сама вертится на сцене, именно только Вертится, воображая, что играет. Вот театральный зал со сцены, кажущийся таким Нарядным, почти блестящим, а в действительности Убогий, темный, со сборной мебелью и с ложами, Обитыми обшарканным малиновым плисом. И в заключение обер-офицеры, обер-офицеры, Обер-офицеры без конца. Потом гостиница с вонючим коридором, слабо Освещенная коптящей керосиновой лампой. Номер, который она по окончании спектакля впопыхах Забегает, чтобы переодеться для дальнейших торжеств. Номер с неприбранной с утра постелью, С умывальником, наполненным грязной водой, С валяющейся на полу простыней и забытыми на спинке Кресла кальсонами. Потом общая зала, Полная кухонного чада, с накрытым посредине столом. Ужин, котлеты под горошком, табачный дым, Гвалт, толкотня, пьянство, разгул. И опять обер-офицеры, обер-офицеры, Обер-офицеры без конца. Таковы были воспоминания, относившиеся к тому Времени, которое она когда-то называла временем Своих успехов, своих побед, своего благополучия. За этими воспоминаниями начинался ряд других. В них выдающуюся роль играл постоялый двор, Уже совсем вонючий, с промерзающими зимой стенами, С колеблющимися полами, с дощатой перегородкой, Из щелей которой выглядывали глянцевитые животы Клопов, пьяные драчливые ночи, Проезжие помещики, торопливо вынимающие из тощих Бумажников зелененькую, хваты-купцы, Подбадривающие актеров чуть не с нагайкой в руках, А наутро головная боль, тошнота и тоска, Тоска без конца. В заключение Головлёво. Головлёво это сама смерть, злобная, Пустоутробная, это смерть, вечно подстерегающая Новую жертву. Двое дядей тут умерли, Двое двоюродных братьев здесь получили особенно Тяжкие раны, последствием которых была смерть. Наконец, и Любенька, хоть и кажется, Что она умерла где-то в Кречетове по своим делам, Но начало особенно тяжких ран, Несомненно, положено здесь, в Головлёве. Все смерти, все отравы, все язвы, Все идет отсюда. Здесь происходило кормление протухлой солониной. Здесь впервые раздались в ушах сирот слова "постылые", "нищие", "дармоеды", "ненасытные утробы" и прочее. Здесь ничто не проходило им даром, ничто не Укрывалось от проницательного взора черствой и Блажной старухи: ни лишний кусок, Ни изломанная грошовая кукла, ни изорванная тряпка, Ни стоптанный башмак. Всякое правонарушение немедленно восстанавливалось Или укоризной, или шлепком. И вот когда они получили возможность располагать Собой и поняли, что можно бежать от этого Паскудства, они и бежали туда, И никто не удержал их от бегства. Да и нельзя было удержать, потому что хуже постылей Головлёва не предвиделось ничего. Ах, если б все это забыть, если б можно Было хоть в мечте создать что-нибудь иное, Какой-нибудь волшебный мир, который заслонил бы Собою и прошедшее, и настоящее. Но увы! Действительность, которую она пережила, была одарена Такою железною живучестью, что под гнётом ее сами Собой потухли все проблески воображения. Напрасно мечта усиливается создать ангельчиков с Серебряными крылышками. Из-за этих ангельчиков неумолимо выглядывают Кукишевы, Люлькины, Забвенные, Попковы. Господи, да неужто же все утрачено? Неужто даже способность лгать, обманывать себя и та Потонула в ночных кутежах, в вине и разврате? Надо, однако ж, как-нибудь убить это прошлое, Чтобы оно не отравляло крови, не рвало на куски Сердце. Надо, чтобы на него легло что-нибудь тяжелое, Которое раздавило бы его, уничтожило бы совсем, Дотла. И как все это странно и жестоко сложилось. Нельзя даже вообразить себе, что возможно Какое-нибудь будущее, что существует дверь, Через которую можно куда-нибудь выйти, что может Хоть что-нибудь случиться. Ничего случиться не может. И что всего несноснее, в сущности, Она уже умерла. И между тем внешние признаки жизни налицо. Надо было тогда кончать вместе с Любенькой, А она зачем-то осталась. Как не раздавила ее та масса срама, Которая в то время со всех сторон надвинулась на Нее? И каким ничтожным червем нужно быть, Чтобы выползти из-под такой груды разом налетевших Камней? Вопросы эти заставляли ее стонать. Она бегала и кружилась по зале, стараясь угомонить Взбудораженные воспоминания. А навстречу так и плыли и герцогиня Герольдштейнская, потрясающая гусарским ментиком, И Клерэта Анго в подвенечном платье с разрезом Впереди до самого пояса, и прекрасная Елена с Разрезами спереди, сзади и со всех боков. Ничего, кроме бесстыдства и наготы. Вот в чем прошла вся жизнь. Неужели все это было? Около семи часов дом начинал вновь пробуждаться. Слышались приготовления к предстоящему чаю, А наконец раздавался и голос Порфирия Владимировича. Дядя и племянница садились у чайного стола, Разменивались замечаниями о проходящем дне, Но так как содержание этого дня было скудное, То и разговор оказывался скудный же. Напившись чаю и выполнив обряд родственного Целования на сон грядущий, Иудушка окончательно Заползал в свою нору, а Аненька отправлялась в Комнату к Евпраксеюшке и играла с ней в мельники. С одиннадцати часов начинался разгул. Предварительно удостоверившись, что Порфирий Владимирович угомонился, Евпраксеюшка ставила на Стол разное деревенское соление и графин с водкой. Припоминались бессмысленные, бесстыжие песни, Раздавались звуки гитары, и в промежутках между Песнями и подлым разговором Аненька выпивала. Пила она сначала по-кукишевски, Хладнокровно. Господи, благослови! Но потом постепенно переходила в мрачный тон, Начинала стонать, проклинать. Евпраксеюшка смотрела на нее и жалела. "Посмотрю я на вас, барышня, говорила она, И так мне вас жалко, так жалко". "А вы выпейте вместе, вот и не жалко будет", Возражала Аненька. "Нет, мне как можно? Меня и то уж из-за дяденьки вашего чуть из Духовного звания не исключили. А ежели да при этом... Ну нечего, стало быть, разговаривать. Давайте-ка лучше я вам усача спою". Опять раздавалось бренчание гитары, Опять поднимался гик и ах, и ох. Далеко за полночь на Аненьку, словно камень, Сваливался сон. Этот желанный камень на несколько часов убивал ее Прошедшее и даже угомонял недуг. А на другой день разбитая, полуобезумевшая, Она опять выползала из-под него и опять начинала Жить. И вот в одну из таких паскудных ночей, Когда Аненька лихо распевала перед Евпраксеюшкой Репертуар своих паскудных песен, В дверях комнаты вдруг показалась изнуренная, Мертвенно-бледная фигура Иудушки. Губы его дрожали, глаза ввалились и при тусклом Мерцании пальмовой свечи казались как бы незрячими Впадинами. Руки были сложены ладонями внутрь. Он постоял несколько секунд перед обомлевшими Женщинами и затем, медленно повернувшись, Вышел. Бывают семьи, над которыми тяготеет как бы Обязательное предопределение. Особливо это замечается в среде той мелкой Дворянской сошки, которая без дела, Без связи с общей жизнью, без правящего значения Сначала ютилась под защитой крепостного права, Рассеянная по лицу русской земли, а ныне уже без Всякой защиты доживает свой век в разрушающихся Усадьбах. В жизни этих жалких семей и удача, И неудача все как-то слепо, негаданно, Недумано. Иногда над подобной семьей вдруг прольется как бы Струя счастья. У захудалых корнета или корнетши, Смирно хиреющих в деревенском захолустье, Внезапно появляется целый выводок молодых людей, Крепеньких, чистеньких, проворных и чрезвычайно Быстро усваивающих жизненную суть. Одним словом, умниц. Все сплошь умницы и юноши, и юницы. Юноши отлично кончают курс в заведениях и уже на Школьных скамьях устраивают себе связи Покровительства. Вовремя умеют выказать себя Скромными. Jamais été modeste, Говорят про них начальники, и вовремя же Самостоятельными. J'aime cette modestie. Мне нравится эта скромность. J'aime cette indépendance. Мне нравится эта независимость. Чутко угадывают всякого рода веяния и ни с одним Из них не порывают, не оставив назadи надежной Лазейки. Благодаря этому они на всю жизнь Обеспечивают для себя возможность без скандала и во Всякое время сбросить старую шкуру и облечься в Новую, а в случае чего и опять надеть старую Шкуру. Словом сказать, это истинные делатели века Сего, которые всегда начинают искательством и почти Всегда кончают предательством. Что же касается до юнцов, то и они в Мере своей специальности содействуют возрождению Семьи, то есть удачно выходят замуж и затем Обнаруживают столько такта в распоряжении своими Атурами, что без труда завоевывают видные места в Так называемом обществе. Благодаря этим случайно сложившимся условиям удача Так и плывет навстречу захудалой семье. Первые удачники, бодро выдержавшие борьбу, В свою очередь воспитывают новое чистенькое Поколение, которому живется уже легче, Потому что главные пути не только намечены, Но и проторены. За этим поколением вырастут еще поколения, Покуда, наконец, семья естественным путем не войдет В число тех, которые уж без всякой предварительной Борьбы прямо считают себя имеющими прирожденное Право на пожизненное ликование. В последнее время по случаю возникновения запроса на Так называемых свежих людей, запроса, Обусловленного постепенным вырождением людей Несвежих, примеры подобранных удачливых семей начали Прорываться довольно часто. И прежде бывало, что от времени до времени на Горизонте появлялась звезда с косицей. Но это случалось редко. Во-первых, потому, что степа, окружавшая эту Беспечальную область, на вратах которой написано: "Здесь во всякое время едят пироги с начинкой", Почти не представляла трещин, а во-вторых, И потому, что для того, чтобы в сопровождении косицы Проникнуть в эту область, нужно было воистину иметь За душой что-либо солидное. Ну, а нынче и трещин порядочно прибавилось, Да и самое дело проникновения упростилось, Так как от пришельца солидных качеств не Спрашивается, а требуется лишь свежесть и больше Ничего. Но наряду с удачливыми семьями существует великое Множество и таких, представителям которых домашние Пенаты с самой колыбели ничего, По-видимому, не дарят, кроме безвыходного Злополучия. Вдруг, словно вша, Нападает на семью не то невзгода, Не то порок, и начинает со всех сторон есть, Расползается по всему организму, прокрадывается в Самую сердцевину и точит поколение за поколением. Появляются коллекции слабосильных людишек, Пьяниц, мелких развратников, бессмысленных Празднолюбцев и вообще неудачников. И чем дальше, тем мельче вырабатываются людишки, Пока, наконец, на сцену не выходят худосочные Зауморыши вроде однажды уже изображенных мною Головлят. Зауморыши, которые при первом же натиске жизни не Выдерживают и гибнут. Головлята. Об этом в рассказе "Семейные итоги". Примечание Салтыкова-Щедрина. Именно такого рода злополучный фатум тяготел над Головлевской семьей. В течение нескольких поколений три характеристики Черты проходили через историю этого семейства: Праздность, непригодность к какому бы то ни было Делу и запой. Первые две приводили за собой пустословие, Пустомыслие и пустоутробие. Последний являлся как бы обязательным заключением Общей жизненной неурядицы. На глазах у Порфирия Владимировича сгорело несколько Жертв этого фатума. Кроме того, предание гласило еще о дедах и прадедах. Все это были озорливые, пустомысленные, Никуда не пригодные пьянчуги. Так что Головлевская семья, наверное, захудала бы Окончательно, если бы посреди этой пьяной неурядицы Случайным метеором не блеснула Арина Петровна. Эта женщина благодаря своей личной энергии довела Уровень благосостояния семьи до высшей точки. Но из-за всем тем ее труд пропал даром, Потому что она не только не передала своих качеств Никому из детей, а напротив, сама умерла, Опутанная со всех сторон праздностью, пустословием и Пустоутробием. До сих пор Порфирий Владимирович, Однако ж, крепился. Может быть, он сознательно оберегался пьянства ввиду Бывших примеров, но, может быть, его покуда еще Удовлетворял запой пустомыслия. Однако ж окрестная молва недаром обрекала Иудушку Заправскому пьяному запою. Да он и сам по временам как бы чувствовал, Что в существовании его есть какой-то пробел, Что пустомыслие дает многое, но не все, А именно недостает чего-то оглушающего, Острого, которое окончательно упразднило бы Представление о жизни и раз и навсегда выбросило бы Его в пустоту. И вот вожделенный момент подвернулся сам собою. Долгое время с самого приезда Аненьки Порфирий Владимирович, запершись в кабинете, прислушивался к Смутному шуму, доносившемуся до него с другого конца Дома. Долгое время он отгадывал и недоумевал, И наконец учуял. На другой день Аненька ожидала поучений, Но таковых не последовало. По обычаю Порфирий Владимирович целое утро просидел, Запершись в кабинете, но когда вышел к обеду, То вместо одной рюмки водки для себя налил две И молча, с глуповатой улыбкой указал рукой на одну Из них Аненьке. Это было, так сказать, молчаливое приглашение, Которому Аненька и последовала. "Так ты говоришь, что Любенька умерла?" Спохватился Иудушка в середине обеда. Умерла, дядя. Ну, царство небесное. Роптать грех, а помянуть следует. Помянем, что ли? Помянем, дядя. Выпили еще по одной. Затем Иудушка умолк. Очевидно, он еще не вполне оправился после своей Продолжительной одичалости. Только после обеда, когда Аненька, выполняя Родственный обряд, подошла поблагодарить дяденьку Поцелуем в щеку, он, в свою очередь, потрепал ее По щеке и вымолвил: "Вот ты какая". Вечером в тот же день, во время чая, который На сей раз длился продолжительнее обыкновенного, Порфирий Владимирович некоторое время с той же Загадочной улыбкой посматривал на Аненьку, Но наконец предложил: "Закусочки, что ли, велеть поставить?" Что ж, велите. То-то, лучше уж у дяди на глазах, Чем по закаулкам. По крайней мере, дядя... Иудушка не договорил. Вероятно, он хотел сказать, что дядя, по крайней Мере, удержит, но слово как-то не выговорилось. С этих пор каждый вечер в столовой появилась Закуска. Наружные ставни окон затворялись, Прислуга удалялась спать, и племянница с дядей Оставались глаз на глаз. Первое время Иудушка как бы не поспевал, Но достаточно было недолговременной практики, Чтобы он вполне сравнялся с Аненькой. Оба сидели, не торопясь выпивали и между рюмками Припоминали и беседовали. Разговор, сначала безразличный вялый, По мере того, как головы разгорячались, Становился живее и живее, и наконец неизменно Переходил в беспорядочную ссору, Основу которой составляли воспоминания о Головлевских умертвиях и увечьях. Зачинщицей этих ссор всегда являлась Аненька. Она с беспощадной назойливостью раскапывала Головлевский архив и в особенности любила дразнить Иудушку, доказывая, что главная роль во всех увечьях Наряду со покойной бабушкой принадлежала ему. При этом каждое слово ее дышало такою цинической Ненавистью, что трудно было себе представить, Каким образом в этом замученном, полупотухшем Организме могло еще сохраняться столько жизненного Огня. Эти поддразнивания уязвляли Иудушку до Бесконечности, но он возражал слабо и больше Сердился. когда Аненька в своем озорливом Науськивании заходила слишком далеко, То кричал криком и проклинал. Такого рода сцены повторялись изо дня в день без Изменения. Хотя все подробности скорбного семейного Синодика были исчерпаны очень быстро, Но синодик этот до такой степени неотступно стоял Перед этими подавленными существами, что все Мыслительные их способности были как бы прикованы к Нему. Всякий эпизод, всякое воспоминание прошлого Растравляли какую-нибудь язву, И всякая язва напоминала о новой свите головлевских Увечий. Какое-то горькое мстительное наслаждение Чувствовалось в разоблачении этих отрав, В их расценке и даже в преувеличениях. Ни в прошлом, ни в настоящем не оказывалось ни Одного нравственного устоя, за который можно бы Удержаться. Ничего, кроме жалкого скопидомства, С одной стороны, и бессмысленного пустоупробия с Другой. Вместо хлеба камень, вместо поучения Колотушка. И в качестве варианта паскудного Напоминания о дармоедстве, хлебогадстве и милостыне, Об утаенных кусках. Вот ответ, который получало молодое сердце, Жаждавшее привета, тепла, любви. И что ж? По какой-то горькой насмешке судьбы в Результате этой жестокой школы оказалось не суровое Отношение к жизни, а страстное желание насладиться Ее отравами. Молодость сотворила чудо забвения. Она не дала сердцу окаменеть, не дала сразу Развиться в нем начаткам ненависти, а напротив, Опьянила его жаждой жизни. Отсюда бесшабашный закулисный угар, Который в течение нескольких лет не дал прийти в Себя и далеко отодвинул вглубь все головлевское. Только теперь, когда уже почуялся конец, В сердце вспыхнула сосущая боль. Только теперь Аненька настоящим образом поняла свое Прошлое и начала настоящим образом ненавидеть. Хмельные беседы продолжались далеко за полночь, И если бы их не смягчала хмельная же беспорядочность Мыслей речей, то они на первых же порах могли Бы разрешиться чем-нибудь ужасным. Но, к счастью, ежели вино открывало неистощимые Родники болей в этих замученных сердцах, То оно же и умиротворяло их. Чем глубже надвигалась над собеседниками ночь, Тем бессвязнее становились речи и бессильнее Обуревавшая их ненависть. Под конец не только не чувствовалось боли, Но вся насущная обстановка исчезала из глаз и Заменялась светящеюся пустотой. Языки запутывались, глаза закрывались, Телодвижения коснели. И дядя, и племянница тяжело поднимались с мест и, Пошатываясь, расходились по своим логовищам. Само собой разумеется, что в доме эти ночные Похождения не могли оставаться тайной. Напротив того, характер их сразу определился Настолько ясно, что никому не показалось странным, Когда кто-то из домочадцев по поводу этих похождений Произнес слово "уголовщина". Головлевские хоромы окончательно оцепенели, Даже по утрам не видно было никакого движения. Господа просыпались поздно, и затем до самого обеда Из конца в конец дома раздавался надрывающий душу Кашель Аненьки, сопровождаемый непрерывными Проклятиями. Иудушка со страхом прислушивался к этим Раздирающим звукам и угадывал, Что и к нему тоже идет навстречу беда, Которая окончательно раздавит его. Отовсюду, из всех углов этого постылого дома, Казалось, выползали умертвия. Куда ни пойдешь, в какую сторону ни повернешься, Везде шевелятся серые призраки. Вот папенька Владимир Михайлович в белом колпаке, Дразнящийся языком и цитирующий Баркова. Вот братец Степка Балбес и рядом с ним братец Пашка Тихоня. Вот Любенька, а вот и последние Отпрыски головлевского рода Володька и Петька. И все это хмельное, блудное, измученное, Истекающее кровью. И над всеми этими призраками витает живой призрак. И этот живой призрак не кто иной, как сам Он, Порфирий Владимирович Головлев, Последний представитель выморочного рода.