Расчет, Чт. 4

В конце концов, постоянные припоминания старых Умертвий должны были оказать свое действие. Прошлое до того выяснилось, что малейшее Прикосновение к нему производило боль. Естественным последствием этого был не то испуг, Не то пробуждение совести, скорее даже последнее, Нежели первое. К удивлению, оказывалось, Что совесть не вовсе отсутствовала, А только была загнана и как бы позабыта, И вследствие этого утратила ту деятельную чуткость, Которая обязательно напоминает человеку о ее Существовании. Такие пробуждения одичалой совести бывают Необыкновенно мучительны. Лишенная воспитательного ухода, не видя никакого Просвета впереди, совесть не дает примирения, Не указывает на возможность новой жизни, а только Бесконечно и бесплодно терзает. Человек видит себя в каменном мешке, безжалостно Отданном в жертву агонии раскаяния, Именно одной агонии без надежды на возврат к жизни. И никакого иного средства утешить эту бесплодную Разъедающую боль, кроме шанса воспользоваться Минутой мрачной решимости, чтобы разбить голову о Камни мешка. Иудушка в течение долгой пустоутробной жизни никогда Даже в мыслях не допускал, что тут же, Обок с его существованием, происходит процесс Умертвия. Он жил себе потихоньку да помаленьку, Не торопясь, да Богу помолясь, и отнюдь не Предполагал, что именно из этого-то и выходит более Или менее тяжелое увечье, а следовательно, Тем меньше мог допустить, что он сам и есть Виновник этих увечий. И вдруг ужасная правда осветила его совесть, Но осветила поздно, без пользы, уже тогда, Когда перед глазами стоял лишь бесповоротный и Непоправимый факт. Вот он состарился, одичал, одной ногой в могиле Стоит. А нет на свете существа, Которое приблизилось бы к нему, пожалело бы его. Зачем он один? Зачем он видит кругом не только равнодушие, Но и ненависть? Отчего все, что ни прикасалось к нему, Все погибло? Вот тут, в этом самом Головлеве, Было когда-то целое человечье гнездо. Каким образом случилось, что и пера не осталось от Этого гнезда? Из всех выпестованных в нем птенцов Уцелела только племянница, но и та явилась, Чтоб надругаться над ним и доконать его. Даже Евпраксеюшка, уж на что простодушна, И та ненавидит. Она живет в Головлеве, потому что отцу ее, Пономарю, ежемесячно посылается отсюда домашний Запас. Но живет, несомненно, ненавидя. И ей он, Иуда, донес тягчайшее увечье. И у ней он сумел отнять свет жизни, Отняв сына и бросив его в какую-то безыменную яму. К чему же привела вся его жизнь? Зачем он лгал, пустословил, притеснял, Скопидомствовал? Даже с материальной точки зрения, С точки зрения наследства, кто воспользуется Результатами этой жизни? Кто? Повторяю, совесть проснулась, но бесплодно. Иудушка стонал, злился, метался и с лихорадочным Озлоблением ждал вечера не для того только, Чтобы бестиально упиться, а для того, Чтобы утопить в вине совесть. Он ненавидел распутную девку, которая с такой Холодной наглостью бередила его язвы, И в то же время неудержимо влекся к ней, Как будто еще не все между ними было высказано, А оставались еще и еще язвы, которые тоже необходимо Было расставить. Каждый вечер он заставлял Аненьку Повторять рассказ о Любенькиной смерти, И каждый вечер в уме его больше и больше Созревала идея о саморазрушении. Сначала эта мысль мелькнула случайно, Но по мере того, как процесс умертвий выяснялся, Она прокладывалась глубже и глубже и, Наконец, сделалась единственной светящейся точкой во Мгле будущего. К тому же и физическое его здоровье Резко пошатнулось. Он уже серьезно кашлял и по Временам чувствовал невыносимые приступы удушья, Которые независимо от нравственных терзаний сами по Себе в состоянии наполнить жизнь сплошной агонией. Все внешние признаки специального головлевского Отравления были налицо, и в ушах его уже раздавались Стопы братца Павлушки Тихони, задохшегося на Антресолях дубровенского дома. Однако ж, эта впалая худая грудь, Которая, казалось, ежеминутно готова была треснуть, Оказывалась удивительно живучей. С каждым днем вмещала она все большую и большую Массу физических мук, а все-таки держалась, Не уступала, как будто и организм своей неожиданной Устойчивостью мстил за старые умертвия. "Неужто же это не конец?" Каждый раз с надеждой говорил Иудушка, чувствуя Приближение припадка, а конец все не приходил. Очевидно, требовалось насилие, чтобы ускорить его. Одним словом, с какой стороны ни подойди, Все расчеты с жизнью покончены. Жить и мучительно, и не нужно. Всего нужнее было бы умереть. Но беда в том, что смерть не идет. Есть что-то изменнически подлое в этом озорливом Замедлении умирания, когда смерть призывается всеми Силами души, а она только обольщает и дразнит. Дело было в исходе марта, и Страстная неделя Подходила к концу. Как ни опустился в последние годы Порфирий Владимирович, но установившееся еще с детства Отношение к святости этих дней подействовало и на Него. Мысли сами собой настроивались на серьезный Лад. В сердце не чувствовалось никакого иного Желания, кроме жажды безусловной тишины. Согласно с этим настроением и вечера утратили свой Безобразно пьяный характер и проводились молчаливо, В тоскливом воздержании. И Удушка, и Аненька сидели вдвоем в столовой. Не далее как час тому назад кончилась всенощная, Сопровождаемая чтением двенадцати Евангелий, И в комнате еще слышался сильный запах ладана. Часы пробили десять, домашние разошлись по углам, И в доме водворилось глубокое сосредоточенное Молчание. Аненька, взявши голову в обе руки, Облокотилась на стол и задумалась. Порфирий Владимирович сидел напротив, Молчаливый и печальный. На Аненьку эта служба всегда производила глубоко Потрясающее впечатление. Еще будучи ребенком, она горько плакала, когда Батюшка произносил: "И сплетше венец из терния, Возложише на главу его, и трость в десницу его". И всхлипывающим дискантом подпевала дьячку: "Слава долготерпению Твоему, Господи, Слава Тебе". А после всенощной вся взволнованная прибегала в Девичью, и там среди сгустившихся сумерек Арина Петровна не давала в девичью свечей, когда не было Работы, рассказывала рабыням Страсти Господни. Лились тихие рабьи слезы, слышались глубокие рабьи Воздыхания. Рабыни чуяли сердцами своего господина и Искупителя, Верили, что он воскреснет, воистину воскреснет. И Аненька тоже чуяла и верила. За глубокой ночью истязаний, подлых издевок и Погибаний для всех этих нищих духом виднелось Царство лучей и свободы. Сама старая барыня Арина Петровна, Обыкновенно грозная, делась в эти дни тихою, Не брюзжала, не попрекала Аненьку сиротством, А гладила ее по головке и уговаривала не Волноваться. Но Аненька даже в постели долго не Могла успокоиться, вздрагивала, металась, По нескольку раз в течение ночи вскакивала и Разговаривала сама с собой. Потом наступили годы учения, а затем и годы Странствования. Первые были бессодержательны, вторые мучительно Пошлы. Но и тут среди безобразия актерского кочевья Аненька ревниво выделяла святые дни и отыскивала в Душе отголоски прошлого, которые помогали ей По-детски умиляться и вздыхать. Теперь же, когда жизнь выяснилась вся, До последней подробности, когда прошлое проклялось Само собой, а в будущем не предвиделось ни Раскаяния, ни прощения, когда иссяк источник Умиления, вместе с ним иссякли и слезы, Впечатление, произведенное только что выслушанным Сказанием о скорбном пути, было поистине Подавляющим. И тогда, в детстве, Над нею тяготела глубокая ночь, но за тьмою все-таки Предчувствовались лучи. Теперь ничего не предчувствовалось, Ничего не предвиделось. Ночь, вечная бессменная ночь и ничего больше. Аненька не вздыхала, не волновалась и, Кажется, даже ни о чем не думала, а только Впала в глубокое оцепенение. Со своей стороны, Порфирий Владимирович с не меньшей Аккуратностью с младых ногтей чтил святые дни, Но чтил исключительно с обрядной стороны, Как истый идолопоклонник. Каждогодно накануне Великой Пятницы он приглашал Батюшку, выслушивал евангельское сказание, Вздыхал, воздевал руки, стукал лбом об землю, Отмечал на свече восковыми катышками число Прочитанных Евангелий и все-таки ровно ничего не Понимал. И только теперь, когда Аненька разбудила в Нем сознание умертвий, он понял впервые, Что в этом сказании идет речь о какой-то неслыханной Неправде, совершившей кровавый суд над истиной. Конечно, было бы преувеличением сказать, Что по поводу этого открытия в душе его возникли Какие-либо жизненные сопоставления, но несомненно, Что в ней произошла какая-то смута, почти граничащая С отчаянием. Эта смута была тем мучительнее, Чем бессознательнее прожилось то прошлое, Которое послужило ей источником. Было что-то страшное в этом прошлом. А что именно? В массе невозможно припомнить, Но и позабыть нельзя. Что-то громадное, которое до сих пор неподвижно Стояло, прикрытое непроницаемою завесою, И только теперь двинулось навстречу, каждую минуту Угрожая раздавить. Если бы еще оно взаправду раздавило, Это было бы самое лучшее. Но ведь он живуч, пожалуй, выползет. Нет, ждать развязки от естественного хода вещей Слишком гадательно. Надо самому создать развязку, чтоб покончить с Непосильною смутою. Есть такая развязка, есть! Он уже с месяц приглядывается к ней. Теперь, кажется, не променяет. В субботу приобщаться будем. Надо на могилку к покойной маменьке проститься Сходить, вдруг мелькнуло у него в голове. Сходим, что ли? Обратился он к Аненьке, сообщая ей вслух о своем Предположении. Пожалуй, съездимте. Нет, не съездимте. А, начал было Порфирий Владимирович и вдруг оборвал, Словно сообразил, что Аненька может помешать. А ведь я перед покойницей маменькой, Ведь я ее замучил. Я! Бродило между тем в его мыслях, И жажда проститься с каждой минутой сильнее и Сильнее разгоралась в его сердце. Но проститься не так, как обыкновенно прощаются а Пасть на могилу и застыть в воплях смертельной Агонии. Так ты говоришь, что Любимка сама от себя умерла? Вдруг спросил он, видимо, с целью подбодрить себя. Сначала Аненька словно не расслышала вопроса дяди, Но, очевидно, он дошел до нее, потому что через Две-три минуты она сама ощутила непреодолимую Потребность возвратиться к этой смерти, Измучить себя ею. Так и сказала: "Пей, подлая?" Переспросил он, когда она подробно повторила свой Рассказ. Да, сказала. А ты осталась? Не выпила? Да. Вот живу. Он встал и несколько раз, видимо, в волнении Прошелся взад и вперед по комнате. Наконец подошел к Аненьке и погладил ее по голове. "Бедная ты, бедная ты моя", произнес он тихо. При этом прикосновении в ней произошло что-то Неожиданное. Сначала она изумилась, Но постепенно лицо ее начало искажаться, Искажаться, и вдруг целый поток истерических, Ужасных рыданий вырвался из ее груди. "Дядя, вы добрый? Скажите, вы добрый?" Почти криком кричала она прерывающимся голосом среди Слез и рыданий твердила она свой вопрос. Тот самый, который она предложила еще в тот день, Когда после странствий окончательно воротилась для Выдворения в Головлеве и на который он в то Время дал такой нелепый ответ. "Вы добрый? Скажите, ответьте. Вы добрый?" "Слышала ты, что за всенощной сегодня читали?" Спросил он, когда она наконец затихла. Ах, какие то были страдания! Ведь только этакими страданиями и можно. И простил всех, навсегда простил. Он опять начал большими шагами ходить по комнате, Убиваясь, страдая и не чувствуя, как лицо его Покрывается каплями пота. "Всех простил," вслух говорил он сам с собою. Не только тех, которые тогда напоили его оцтом с Желчью, но и тех, которые и после, Вот теперь и впредь, во веки веков будут подносить К его губам уксус, смешанный с желчью. Ужасно! Ах, это ужасно! И вдруг, остановившись перед ней, спросил: "А ты Простила?" Вместо ответа она бросилась к нему и Крепко его обняла. "Надо меня простить", продолжал он за всех, И за себя, И за тех, которых уж нет. "Что такое? Что такое сделалось?" Почти рассеянно восклицал он, озираясь кругом. Где все? Измученные, потрясенные разошлись они по комнатам. Но Порфирию Владимировичу не спалось. Он ворочался с боку на бок в своей постели И все припоминал, какое еще обязательство лежит на Нем. И вдруг в его памяти совершенно отчетливо Восстановились те слова, которые случайно мелькнули В его голове часа за два перед тем. "Надо на могилку покойнице маменьке проститься Сходить". При этом напоминании ужасное, Томительное беспокойство овладело всем существом Его. Наконец он не выдержал, встал с постели надел Халат. На дворе было еще темно, и ниоткуда не Доносилось ни малейшего шороха. Порфирий Владимирович некоторое время ходил по Комнате, останавливался перед освещенным лампадкой Образом Искупителя в терновом венце и вглядывался в Него. Наконец он решился. Трудно сказать, насколько он сам сознавал свое Решение, но через несколько минут он крадучись Добрался до передней и щелкнул ключом, Замыкавшим входную дверь. На дворе выл ветер и крутилась мартовская мокрая Метель, посылая в глаза целые ливни талого снега. Но Порфирий Владимирович шел по дороге, Шагая по лужам, не чувствуя ни снега, Ни ветра и только инстинктивно запахивая полы Халата. На другой день рано утром из деревни, Ближайшей к погосту, на котором была схоронена Арина Петровна, прискакал верховой с известием, Что в нескольких шагах от дороги найден закоченевший Труп головлевского барина. Бросились к Аненьке, но она лежала в постели в Бессознательном положении со всеми признаками Горячки. Тогда снарядили нового верхового и Отправили его в Горюшкино к сестрице Надежде Ивановне Галкиной, дочке тетеньки Варвары Михайловны, которая уже с прошлой осени зорко Следила за всем происходившим в Головлеве. Конец книги. Читал Максим Доронин.