Манифест E

Время романтиков умерло. Зовите понятых. Нам остались лишь надписи на стенах да виниловые Крики. К счастью, я слышал, что этот мир все еще Держат гиты. К несчастью, Под стол все еще подкладывают книги. Мы были лучше, интереснее, злей. Мы несли такой замечательный бред! И в каждом из нас, В этом гребаном театре теней, Пусть неуклюже, но горел свет. И там, в девятиэтажных сотах, мы повисли на струнах. Мы тетрадными скобами были меж строк. И нам казалось, Что на тех Богом забытых кухнях Нам иногда подпевал Бог. И это молодости моей манифесто в консервных прериях. Это всем тем, кто всухую жрал доширак. В стране, где по этапу запускали гениев, Мы царя посылали нахер за просто так. Человек он такой, он пророчество. Он глушит с утра, потом держит, Как Прометей. Они говорили: "Да грядет одиночество". Они говорили, а я прятал его в сотнях дверей. Человек он такой, он расхлябанный, Он нашару нашарит в кармане, да и кутить. Я и схимох, Монмартр, да с самыми последними Блядями. Карман пуст, но нам по пути. И читать всем себя да и Рыжего, Покрывать всем хуями да крышами. Те, кто был там со мной, помечены грыжами. Я прошу тиши, Чтобы слушать, Чтобы слышать. Я попрошу тиши, Чтобы коснуться музы. Мы были ей, несли ее, как волхвы. И вся наша свобода была хулиганом-узником, Но заключалась лишь рамках моей головы. Мы были водой, а слово наше стало веслом. И средь господ мы слыли как самое дикое племя. Они говорили, что мы делаем это назло. Они говорили, а мы делали это во имя. Мы пойдем через стену, А люди нам двери. Нам в подвалах споют, а в подвалах всегда глубина. Надо слушать там, где никто не поверит, Что самый громкий звук и есть Тишина. Все романтики умерли, смелый мой друг. Они часть звука и в него вплетены. Так если Тишина И есть тот самый громкий звук, Я хочу, Я прошу Тишины.