Глава 49, Чт. 1

Глава сорок девятая: История дяди странствующего Торговца. "Мой дядя, господа, так начал одноглазый джентльмен, Был удивительный человек: добряк, Весельчак, балагур, а рассказчик такой, Что просто заслушаться. Жаль, что вы не знали его, господа. Впрочем, нет. Подумав хорошенько, я скажу слава Богу, что вы его не знали. Ибо если бы его знали, то по естественному ходу Вещей вы были бы теперь в гробу, если не Совсем, то уж по крайней мере одной ногой, Что, разумеется, лишило бы меня неоцененного Удовольствия беседовать с вами в эту минуту. Скажу лучше так: жаль, господа, Что ваши отцы и матери не знали моего дядю. Они бы влюбились в него, особенно ваши достойные Матушки. Могу вас уверить, если про моего дядю можно Было сказать, что какое-нибудь из его бесчисленных Достоинств преобладало над другими, Так это замечательное умение приготовлять пунш и Петь застольные песни. Простите, господа, что я так долго останавливаюсь на Этих грустных воспоминаниях, но вы не каждый день Встретите такого человека, как мой дядя. Я со своей стороны всегда ставил ему в большую Заслугу тот факт, что он был близким другом Тома Смарта, приказчика и агента богатой фирмы Вильсона и Слэма, что на Кэтитонской улице в Сити. Мой дядя разъезжал от Тигена и Вельпса, Но долгое время ему приходилось ездить почти по Одной дороге с Томом Смартом. И замечательно, в первую же их встречу, Почти с первого взгляда дядя полюбил Тома, А Том дядю. Не прошло и получаса с минуты Их первого знакомства, как они уже побились об Заклад на новую шляпу, кто лучше приготовит и скорее Выпьет кварту горячего пунша. Дядя выиграл первую половину пари. Его пунш вышел лучше, но зато Том Смарт перегнал Его на питье на целую чайную ложку. После этого они спросили еще по кварте на брата, Выпили за здоровье друг друга и с этой минуты Стали друзьями на всю жизнь. Все судьба, господа, от судьбы не уйдешь, Дело известное. Из себя мой дядюшка был молодец-молодцом. Ростом он был чуточку пониже среднего, Зато в ширину немного потолще обыкновенного Человека, а в лице, может быть, Капельку покраснее. Лицо у него было замечательно приятное, Вроде как у понча, только нос и подбородок Поаккуратнее, а глаза сияли таким добродушным Весельем, что вам постоянно казалось, Будто он вам подмигивает. И улыбка не та бессмысленная деревянная улыбка, Которую, к сожалению, так часто можно видеть на Человеческих лицах, а настоящая, Веселая, живая, открытая никогда не сходила с его Губ. Как-то раз на косогоре его выбросило из тележки, И он стукнулся головой прямо о тумбу. Он свалился без чувств, и все лицо его было Так исцарапано лежавшим тут же в куче мелким щебнем, Что, выражаясь его собственными словами, родная мать Не узнала бы его, встань она на ту пору Из гроба. Да, признаться сказать, господа, Когда я пораздумаюсь об этом случае, Я и сам прихожу к заключению, что она бы Его не узнала. Потому что когда она умерла, дяде шел всего только Третий год, и весьма вероятно, что и без всякого Щебня даже одни дядины высокие сапоги поставили бы в Тупик почтенную леди, не говоря уже об его широком Красном лице. Так или нет, только лежал он без Чувств около тумбы, и я много раз слышал от Него самого, что, по словам человека, который его Поднял, он даже тут улыбался так весело, Как будто свалился единственно ради собственной Похоти, чтобы посмешить почтенную публику. А потом, когда ему пустили кровь, первое, Чем он обнаружил пробуждение своего сознания, Было то, что он подскочил в своей постели, Расхохотался во все горло, чмокнул в щеку молодую Женщину, которая держала перед ним таз, и испросил Порцию бараньих котлет с салатом из маринованных Орехов. Дядя очень любил маринованные орехи, Господа. Он, бывало, всегда говорил, что если их Есть без уксусу, то пиво потом кажется в десять Раз вкуснее. Главная дядина поездка в году приходилась Обыкновенно осенью. Он собирал в это время долги и принимал заказы В Шотландии. Из Лондона он ехал в Эдинбург, из Эдинбурга в Глазго, из Глазго опять в Эдинбург, а оттуда уже Прямо в Лондон на пакетботе. Надо заметить, что второй свой визит в Эдинбург он Совершал ради собственного удовольствия. Он останавливался там на целую неделю, чтобы Повидать своих старых друзей. А как все это время он только и делал, Что завтракал с одним, полдничал с другим, Обедал с третьим, ужинал с четвертым, то, Как вы легко можете представить, неделя пролетала Незаметно. Не знаю, господа, имеете ли вы понятие, Что такое настоящий шотландский завтрак сытный, Вкусный, обильный, радушный. И случалось ли кому из вас, отведав каждого блюда За таким завтраком, закусить этак часика через два Легоньким полдником сотни в полторы устриц да залить Все это двумя-тремя бутылочками крепкого эля и Стаканчиком виски в придачу? Если случалось, то согласитесь со мной, Что надо иметь очень крепкую голову, Чтобы после такого угощения еще пообедать в свое Время и поужинать на сон грядущий. Но верьте не верьте, господа, а я говорю как Перед истинным Богом. Дядюшке все это было как с гуся вода. Для него такой подвиг был просто детская забава. Такой он крепыш уродился. Я слыхал от него самого, что он мог неделю И больше изо дня в день пить за дандийцами И, возвращаясь домой, даже не шатался. А у дандийцев, господа, всякий это знает, Такие крепкие головы и такой крепкий пунш, Что едва ли встретите такие еще где-нибудь между Двумя полюсами." Помню, рассказывали мне, как один глазговец поспорил С дандийцем, кто кого перепьет. Пили они пятнадцать часов подряд, Не вставая из-за стола. Оба задохлись в один и тот же момент, Насколько это можно было потом удостоверить. Но за этим единственным ничтожным исключением ни на Волос не почувствовали себя хуже. Вот в одну из таких своих ежегодных поездок завернул Мой дядюшка, по своему обыкновению, в древний город Эдинбург. последний вечер, ровно за сутки до того, Как ему возвращаться в Лондон, ужинал он в доме Самого старинного своего приятеля, судьи, Какого-то Маака. А дальше так длинно, что язык проглотишь и все-таки Не выговоришь до конца. За ужином, кроме самого судьи и дяди, были еще Судейская жена, три судейские дочки, Взрослый судейский сын да еще трое или четверо Здоровых веселых шотландских стариков, Молодцов с косматыми бровями, которых судья позвал в Честь моего дяди, чтоб было повеселей. Ужин был великолепный. Подавали копченую семгу, сушеную треску, Студень из бараньей головы и хаггис знаменитое Шотландское блюдо, про которое дядя говаривал, Бывало, что оно напоминает ему животик Купидона, Так оно нежно. Было много других хороших вещей. Я теперь перезабыл их названия, но все превосходные, Очень вкусные блюда. Молодые барышни были Прехорошенькие и очень веселые. Судейская жена добрейшее создание в мире, И дядя был в замечательном ударе, Так что с самого начала и до конца ужина Молодые леди поминутно прыскали со смеху. Старушка держалась за бока, а сам судья и остальные Старики хохотали до того, что оставалось только Удивляться, как они не лопнут. Уж не припомню теперь, по сколько стаканов Шотландского грогу выпил каждый из них после ужина. Знаю только, что около часу ночи судейский сын Попробовал было затянуть: "Уж как пиво мы варили". Но на первом же стихе впал в состояние полнейшего Бесчувствия. А как за последние полчаса из всей Почтенной компании только его да дядю и видно было Над крышкой стола, то дядя, естественно, Подумал, что, пожалуй, теперь будет самое время Отправляться на покой, тем более что выпивка Началась с семи часов нарочно, чтобы он мог пораньше Лечь спать перед дорогой. Считая, однако, невежливым уйти так вдруг даже без Прощания, мой дядюшка усадил сам себя на Председательское кресло, налил последний стаканчик, Сказал сам себе великолепную похвальную речь, Предложил тост за свое здоровье и выпил с большим Энтузиазмом. Никто не шевельнулся. Тогда дядя хлебнул еще малую толику, На этот раз уже чистой, без лигатуры, Без примеси, чтоб заглушить вредное действие смеси, Захватил свою шляпу обеими руками и вышел на улицу. Ночь была холодная, бурная, ветер так ревел. Захлопнув за собой судейскую дверь, дядя надвинул Покрепче на лоб свою шляпу, чтобы ее как-нибудь не Унесло ветром, засунул руки в карманы и, Закинув назад голову, произвел беглое исследование Состояния атмосферы. Тучи неслись по небу с головокружительной быстротой. Полный месяц то прятался за ними, то выскакивал во Всем своем великолепии, обливая ярким светом небо и Землю, то опять исчезал, и тогда все погружалось во Мрак. "Ну нет, братцы мои, этак мы не поладим", Сказал дядя, обращаясь к стихиям как к своим личным Врагам. Я не согласен путешествовать в такую погоду, Не согласен ни за какие коврижки, прибавил он очень Внушительно. Повторив эту нотацию раз пять или Шесть, он с некоторым трудом отыскал свое потерянное Равновесие. Он так долго смотрел на небо, что у него Закружилась голова, и весело пошел своей дорогой. Дом судьи был в Каанон Гете, а дядя жил В другом конце Лейт Вока, мили за полторы. По обе стороны от него тянулись вверх в темное Небо высокие, мрачные старинные дома с облупившимися Фасадами, с узкими окнами, запавшими и потускневшими От времени, словно глаза дряхлого старика. Дома были шести-, семи-, восьмиэтажные. Этажи громоздились друг на друга, как в детских Картонных домиках, отбрасывая темные тени на Мостовую и еще больше сгущая окружающий мрак. Кое-где через большие промежутки виднелись масляные Фонари, но они служили лишь затем, чтобы освещать Грязный вход в какой-нибудь узенький глухой переулок Или начало общей лестницы какого-нибудь дома, Сообщавшейся при помощи крутых извилистых поворотов С его многочисленными верхними этажами. Дядя посматривал кругом равнодушным взглядом Человека, который слишком часто видел все это Раньше, чтобы находить достойным своего внимания. Он шел посредине улицы, заложив большие пальцы в Жилетные карманы, и распевал обрывки разных песен с Таким одушевлением, что мирные граждане пробуждались В испуге от своего первого сна и дрожали в Своих постелях, пока дикие звуки не замирали вдали. Тогда они успокаивали себя тем соображением, Что, верно, это какой-нибудь пьянчужка возвращается Домой, укрывались потеплее и засыпали опять. Я нарочно описываю со всеми подробностями, Как мой дядюшка шел посреди улицы, Заложив большие пальцы в жилетные карманы, Потому что, как он часто и сам говорил, И говорил вполне основательно, вы не найдете во всей Этой истории ровно ничего необыкновенного, Если не поймете с самого начала отчетливо и ясно, Что в характере дяди не было ни малейшей наклонности К чудесному и романическому. Итак, господа, дядя шел по самой середине улицы, Засунув пальцы в жилетные карманы и затягивая разные Песни, то любовную, то застольную. А когда ему надоедало петь, он принимался Насвистывать весьма мелодически. Так он шел себе, шел, пока не дошел до Северного моста, который в Эдинбурге служит Соединительным пунктом между двумя городами старым и Новым. Здесь он приостановился на минуту и стал Смотреть на странные огоньки, разбросанные один над Другим неправильными кучками вдоль стен замка с Одной стороны, а с другой по всему Кальтонскому Холму и мигавшие где-то в вышине, Словно настоящие звездочки в настоящих воздушных Замках. А там внизу, погруженный в непроглядную Тень, крепко спал живописный старый город со своим Дворцом и часовней, и трон старика Артура высился Над ними, угрюмый и безмолвный, словно могучий гений Покровитель, как говаривал бывалый один приятель Моего дяди, поставленный бессменным часовым Сторожить день и ночь всю эту громаду. Повторяю, господа, дядя остановился всего на Минутку. Оглядевшись кругом и отпустив какой-то Комплимент по адресу погоды, которая теперь немного Прояснилась, это месяц уже заходил, И зашагал вперед все той же важной королевской Походкой, продолжая держаться середины дороги с Видом человека, который считает себя полновластным Ее хозяином и очень бы желал встретить кого-нибудь, Кто бы посмел оспаривать его законные права. Но никто и не думал их оспаривать по той Простой причине, что дядя не встретил ни души. Таким образом, он продолжал свой путь, заложив Пальцы в карманы мирно и беспрепятственно, Кроткий как овца. В конце Лейтвока ему приходилось пересечь довольно Большой пустырь, чтобы попасть в коротенький Переулок, где была его квартира. В те времена на этом пустыре было огороженное место, Принадлежавшее какому-то каретнику, который скупал у Почтового ведомства старые бракованные дилижансы. А дядя, надо вам сказать, был большой любитель Экипажей всяких, и старых, и молодых, И среднего возраста. И вот пришла ему фантазия сделать маленький крюк Единственно за тем, чтоб взглянуть на старые кареты. Он помнил, что как-то перед тем, проходя мимо, Видел их сквозь ограду штук десять-двенадцать, Составленных в кучу в углу. Дядя был человек решительный и горячий. Подойдя ближе и убедившись, что сквозь ограду плохо Видно, он вскарабкался на нее, уселся на верхней Перекладине с величайшим комфортом и принялся не Спеша, серьезно и сосредоточенно любоваться своими Любимцами. Их было тут, может быть, с дюжину, а может Быть, больше. Дядя не знал, наверное, И будучи человеком до щепетильности правдивым Относительно цифр, никогда не высказывался на этот Счет положительно. Но все они, сколько бы их там было, Стояли в куче, в углу, в самом плачевном состоянии, Какое только можно себе вообразить. Дверцы были сняты с петель и исчезли неизвестно Куда. Обивка оборвалась и только кое-где висели Клочьями на ржавых гвоздях. Дышла обломались, фонарей не было и следа. Железные части заржавели, краска облупилась. Ветер свистел сквозь щели оголенных деревянных Остовов, и дождь, скопляясь на крышах, Стекал внутрь капля по капле с глухим Меланхолическим стуком. Это были уже не кареты, а разрушающиеся трупы карет. И в этом пустынном месте, в глухой час ночи Смотреть на них было и страшно, и жутко. Дядя подпер голову руками и задумался. Он думал о том, что было время, когда в Этих старых каретах разъезжали люди деятельные, Полные жизни, а теперь такие же безмолвные, Такие же неподвижные, как и сами кареты. Он думал о том, скольким из этих людей каждая Такая карета из года в год, изо дня в День, во всякую погоду привозила нетерпеливо Ожидаемые письма, желанную отсрочку, Успокоительную новость о здоровье и благоденствии Близких или внезапную весть о болезни смерти. Купец, любовник, жена, вдова, мать, Мальчишка-школьник, даже какой-нибудь трехгодовалый Малютка, выбегавший к дверям на стук почтальона. Как страстно все они ждали прибытия старой кареты. И где они теперь? Господа, дядя уверял, что все это он думал тогда, Но я сильно подозреваю, что он просто вычитал это Потом из какой-нибудь книжки. И подозреваю вот почему. Описывая эту часть своего приключения, Сам дядя всегда прибавлял, что он отлично помнит, Как он задремал, сидя на перекладине, и разом Проснулся от того, что колокол на соседней Колокольне прогудел два часа. А между тем дядя никогда не отличался особенной Быстротой мыслей. Я совершенно убежден, что, думая он тогда обо всех Этих вещах, он продумал бы, по крайней мере, До половины третьего и уж никак не меньше. На этом основании, господа, я решительно держусь Того мнения, что дядя задремал самым простым и Обыкновенным манером, не думая ровно ни о чем. Но как бы там оно ни было, а колокол Пробил два часа. Дядя проснулся, протер глаза и остолбенел. Лишь только замер второй удар колокола, Как то же мгновение все это пустынное, Тихое место разом ожило, закипело движением и Наполнилось самыми разнообразными звуками. Старые кареты обновились, дверцы были опять по Местам, внутренние стенки покрылись обивкой, Наружные были заново выкрашены, железо ярко Блестело, фонари горели, на каждом сидении лежали Подушки и плащи. Носильщики рассовывали по всем ящикам свертки и Узлы. Кондукторы возились с почтовыми сушками, Конюхи поливали водой новые колеса. Какие-то люди сновали взад и вперед, осматривали Оси, прилаживали дышло. Со всех сторон подходили пассажиры. Прислуга тащила чемоданы, закладывала лошадей. Одним словом, было совершенно ясно, Что каждый дилижанс готовится в путь. При виде этой сцены, господа, мой дядя вытаращил Глаза так безбожно, что потом до самой последней Минуты своей жизни дивился только одному: Как он мог ухитриться потом их закрыть. "Ну что же вы?" Произнес чей-то голос у дяди над ухом, и в Ту же самую минуту он почувствовал руку на своем Плече. Ваше место внутри, пора садиться. Мое место? Повторил с удивлением дядя, оборачиваясь на голос. Ну да, конечно. Мой дядя, господа, даже не нашелся, Что ответить, так он опешил. Страшнее всего было то, что хотя тут толкалась целая Толпа народу и ежеминутно прибывали новые лица, Но решительно невозможно было сказать, откуда они Брались. Все они точно выскакивали из-под земли или Вырастали в воздухе каким-то непостижимым манером и Потом исчезали тем же путем. Не успел носильщик сдать в дилижанс свой багаж и Получить деньги, как в ту же секунду поворачивался и Пропадал без следа. И пока дядя спрашивал себя в совершенном недоумении, Куда он мог деться, полдюжины новых носильщиков Вырастали на его месте и гнулись под тяжестью тюков И чемоданов, иногда таких огромных, Что оставалось только удивляться, как они не Приплюснуты к земле. И потом пассажиры были так странно одеты в длинных Широкополых шитых камзолах, с большими манжетами и Без воротничков. А главное, все они были в париках, Пышных напудренных париках с косичкой позади. Дядя не знал, что и думать. Ну что же, намерены вы садиться? Сказал опять тот же голос. Перед дядей стоял какой-то человек, судя по костюму, Кондуктор, но и он тоже был в парике и В камзоле с широчайшими манжетами. В одной руке он держал фонарь, а в другой Огромный мушкетон. Намерены вы садиться, Джек Мартин? Повторил кондуктор, поднося свой фонарь к самому Лицу дяди. Однако, проговорил дядя, невольно попятившись, Не слишком ли много вы себе позволяете, Любезный? Какой я вам Джек Мартин? Так стоит в вашей подорожной, сэр, Отвечал кондуктор. А не стоит ли перед Джеком мистер, А? Спросил дядя. Он находил, господа, и вполне справедливо, Что звать незнакомого джентльмена Джеком Мартином Было со стороны кондуктора большой дерзостью, За которую почтовое управление уж, конечно, Не погладило бы его по головке, если б это Дошло до его сведения. Никакого мистера там нет, отвечал хладнокровно Кондуктор. А деньги за билет заплачены? Спросил дядя. Разумеется, заплачены, Отвечал кондуктор. Заплачены. Хм, стало быть, надо ехать. Который дилижанс? Вот этот. И кондуктор показал на старомодный Дилижанс с опущенными подножками и отворенной Дверцей, на котором стояло "Лондон-Эдинбург". Постойте, вот и другие пассажиры, пропустите их Вперед. И только что кондуктор выговорил эти слова, Как перед дядей выросла новая фигура. Это был молодой джентльмен в напудренном парике, В шитом серебром небесно-голубом камзоле с Замечательно широкими и торчащими фалдами, Подбитыми марлей. Тигген и Вельпс торговали красным товаром, Господа. Дядя сразу распознал все эти материи. На молодом человеке были коротенькие брюки, Шелковые чулки и открытые башмаки с пряжками, На рукавах широкие манжеты, на голове треугольная Шляпа, у бедра длинная тонкая шпага. Полы жилета доходили ему до половины ляжек, Концы галстука до пояса. Он подошел важной поступью к дверце дилижанса, Снял шляпу и высоко поднял ее над головой, Изогнув при этом мизинец, как делают аффектированные Леди джентльмены, когда подносят к губам чашку чая. Затем он ловко расшаркался, отвесил низкий Торжественный поклон и протянул вперед левую руку. Дядя уже собирался было выступить вперед и дружески Пожать эту руку, но вовремя заметил, Что все эти любезности относились совсем не к нему, А к молоденькой леди, которая появилась в эту самую Минуту у подножек кареты. Она была в старомодном зеленом бархатном платье с Очень длинной талией и со шнипом. Мысок или выступ языком у женского пояса, Лифа. Вместо шляпки на ней был черный шелковый Капюшон, покрывавший всю ее голову. Но когда она обернулась, на секунду входя в карету, Перед дядей мелькнуло такое прелестное личико, Какого он еще никогда не видал даже на картинках. Она вошла в карету, придерживая спереди рукой свое Платье. И, как говаривал потом дядя, загибая при Этом крепкое словцо, он ни за что бы не Поверил, что на свете могут быть такие хорошенькие Женские ножки, если б не видел их тогда своими Глазами. Прелестное личико мелькнуло перед ним только на Секунду, но он заметил, что молодая леди казалась Страшно испуганной и взволнованной, и успел поймать Умоляющий взгляд, который она бросила на него. Он заметил также, что молодой человек в напудренном Парике при всем изяществе своих манер и при всей Своей видимой галантности крепко сжал ручку молодой Леди, когда она входила в карету, и сейчас же Последовал за ней