Жду и помню

Я помню наш дворик, детсад и соседей: И тётю Галю помню, и дядю Федю. И дом в два этажа… и всего, как будто, сполна. А потом пришла она… война. Немцы пришли в Сталинград. И наш прекрасный чудный город погрузился в Ад. Столь же пылающий и больной. Волга отхаркивалась трупами с отравленной волной. Помню, как делили с крысами бомбоубежище. Как жили песнями ласкающими слух и режущими. Как размышляли, какой будет месть, Как жили мечтой поспать и поесть. Нас выживали, но мы выживали. Еле дышали, еле жевали. Травили, пинали, стреляли в упор, Терпели террор и давали отпор. Жили и ждали, жили и ждали. Дрожали. Дружили. Рожали. Рождали - Тем и компенсируя огромный недобор. Жили и ждали, а я до сих пор, Родных, до сих пор, с треклятой войны… Мы все по-своему сильны, по-своему больны. По-своему чудесен мир и так неидеален, Особенно, когда мы строим жизнь, среди развалин По-своему безумный мир, безумный и дикий. Безумству храбрых несём гвоздики Мир постоянно начеку и да, мы столько повидали На своём веку и траур и медали И парад, и Сталинград, и приют у чужих врат, И даже, когда враг вдруг оказался брат, И даже, когда друг вдруг оказался враг, С нами благо и отвага, с нами Бог, семья и флаг. Помню соседского Сёмку, его последние слова. Помню, как дергались его ножки, пока катилась голова, Там не осталось ничего от ясных глаз и рыжей чёлки. С зажатою куклой в кулачке тоненькой ручонки. Минируя тропы, бросая игрушки, Фашисты и не думали снимать нас с мушки, И мы знали, но, иной раз, так хотели «встать на грабли», Лишь бы подержать в руках машинку или саблю. Помню, писала под свечой на сгоревшей кухне: «Пап, я первоклашка, пап, купи мне туфли», - Рожденный летать, погиб на земле… А я жду до сих пор, хоть уже не семь лет Жду до сих пор, как тогда, на вокзале, С кусочками сала, с горшочком азалий, И в два десять, и в пять, и в семь тридцать, Тогда я впервые за долгое время видела радость на лицах Ты ведь больше не полюбишь, поклянись, ма, Ты же помнишь улыбку отца, помнишь те письма. Услышать бы его тогда - уехать в Дубровку, Может и не проклинали бы судьбу-воровку. Может, хватило бы на всех и тепла и хлеба. И может, так неистово не проклинали б небо, Плача на иконку, За то, что небеса забрали мою младшую сестренку. В одну из роковых ночей в «худой» палатке, Спи, малютка, спи и пусть твой сон будет сладким. Надеюсь, что, хоть там, ты сыта и согрета, Пусть там всегда будет солнце, пусть всегда будет лето… Помню, кто-то мне сказал, что наступит весна, И сестренка вернётся, оправившись ото сна. Я перестала клеймить небо, умоляя святых. Весною на её могилке выросли цветы. Я календарь переверну - и вроде жизнь перелистала, Всю эту жизнь, думая, какой бы она стала. Моя Грета, наша маленькая Грета, Надеюсь, что, хоть там ты сыта и согрета. Безумству храбрых несём гвоздики, Поём мы славу и пишем книги. Вердикт на бумаге, палитра на флаге, Из детского сада тропинкой в концлагерь. После войны мы стали другими и ведь смогли же Стать лучше, стать ближе А там, где война поила почву, пока кровоточили раны, Теперь улица Мира и тянутся к небу тюльпаны…