Осколки

…Будто память сложила всё детство из мелких осколков: Ярких, острых, чуть тронь – и обрежешь себя до крови. Чем оно отзывается? Скорбным молчанием. Только Эхо маминых слов, что не сказаны. «Просто живи». И осколки в витраж собираются страшный и странный: Ни сюжета, ни смысла – лишь вспышками голод и боль. Эти жуткие годы на каждом оставили раны, Каждый бился как мог: выживал или падал… Позволь Рассказать о девчонке, чья память витражно мерцает, Как осколки от вспышек воздушных боев в облаках,, За которыми жадно смотрела она и, не зная, Что от смерти спасается мир у нее на глазах. Ленинград ограждал: серым небом и серой рекою, В старой Лавре дав кров и убежище пленным своим – В окружении кладбищ, веками дышавших покоем, Что средь города мертвых давали защиту живым. Пусть ломались кресты и сжигались дровам на замену – Люди брали тепло у святой, но промерзшей земли: Укрывали от внешнего зла монастырские стены, Но от холода и истощения укрыть не могли, Ведь страшнейшую смерть приносило не серое небо, А зима и отчаянье тихо душили живых: Целой жизни цена измерялась брусочками хлеба… И до них усыхала порой – и менялась на них. Мир девчонки сомкнулся в кольцо: только голод и мама; Сил совсем не осталось – ни есть, ни бороться, ни жить… Только детская память свой мир собирала упрямо, На осколки и холод, и страх продолжая дробить. Время было врагом; время в городе было проклятьем, Как же, как же покинуть голодный губительный ад?!.. И, чтоб тихая смерть отпустила из жутких объятий, Их с любовью в заснеженный путь отпустил Ленинград. Им дорогою жизни стал лед – ненадежный и хрупкий, Ведь смерть-с-неба всё падала вниз, грохоча и свистя; Но спасали следящие башни и мамины руки, Что тащили промерзшие санки с безвольным дитя. А осколки дороги из ада, как лед, обжигают: Белый Ладоги путь, эшелоны под шквальным огнем. Каждый раз, как в последний, девчонка, глаза закрывая, Не молилась, не плакала – чахла в забвеньи своем… …и опять просыпалась. Дорога дарила надежду. Мама ею горела, но таяла в ней по часам, Смерть гналась неустанно и в спину дышала. «Но прежде, – Может, думала мама, – девчонку родным передам». И дорога закончилась в отчем приветливом доме, Где и бабка, и дед были счастливы внучку обнять, И как будто тусклее осколки витражные… кроме Тихой смерти, что вскоре взяла изможденную мать. Сил всё не было. Зарево фронта всё ближе алело, Только голод ушел; бабка с дедом растили в любви. Что же было сильней? Что же смерть пересилить сумело? Эхо маминых слов, что не сказаны: «Просто живи»?.. Жизнь вернула свое; и течением неторопливым Заполняла лагуны назло и войне, и смертям. И течет она долго. И даже, пожалуй, счастливо – И великая радость была ей продолжиться там, Где девчонка смотрела на смерть, прилетавшую с неба, Где усталая мама для дочки паек берегла, Там, в живом Ленинграде, она без роптанья и гнева Эту память в себе сохраняла и просто – жила.