Это я... Господи

Октябрь тридцать восьмого года. Краснокаменная. Нижние Котлы. Родился мальчонка: смуглый, хорошенький – Мочалов Борис …это я, Господи. Внук «кулаков»: Евстигнея и Якова. Сын пролетарской великой семьи, чьи Мама и Папа в рассвет коммунизма сменили деревню на образ Москвы. Квартирный вопрос отравляет столицу. У «нового мира» с аншлагом врата; и после роддома живу я в подвале, что топит от стужи буржуйка одна. Тело ребенка, заметьте, не крепость. Диагнозы сыпались (зубки росли): бронхит, тонзиллит, предпосылки рахита – перечень «знатный» для детской судьбы. Как только отвык от груди материнской, меня отправляют близ города Гжатск в деревню Кучипино, в дом к моей бабушке. Здоровью – природа (целительный шанс). Дышу свежим воздухом. Пью сливки парные. Яичницу лопаю, вкусную, с салом. Коль что не по мне – матерюсь, как сапожник. Но я ведь «болявый»… мне много прощалось. Когда умер дед, семейство Ореховых переезжает в сам город тот Гжатск. Я вместе с ними. Два следующих года, в благополучии будут для нас. В июне сорок первого все это кончилось. Немцы стремительно двигают в град. Мама успела приехать за мною, но вскоре одна возвратилась назад. Ей так сказали: «Боре здесь лучше, с большою семьей и домашним зверьем. В сарае корова, овцы и куры – как-нибудь точно мы все проживем». Нас сдали соседи, когда пришли немцы, и те же соседи врагу помогли ловить наших кур. Посадили в «тепличку». В дорогу на запад поехали мы. Бабушка, я, Поля, Толя и Лида – куда же везет наши души вагон? Свои – не бомбите, смотрите на крышу, что фрицы пометили красным крестом. В соседней «теплушке», проездом в Смоленске, какие-то люди пытались бежать. На наших глазах на раз-два расстреляли. Так понял я смерти суровую стать. Первый мой лагерь. Город Белыничи. Двухэтажная школа; дом-квадрат. По углам стоят вышки. С собаками будки. Колючая проволока тянется в ряд. На «сортировку». Потом же – «в отсылку». В другие поедем края и места. Толя с Полиной прямо в Германию, к бюргерам в службу, подтипом раба. Им повезло – были близко хозяйства. Виделись изредка братец с сестрой. Но что означает «немецкая порка» – оба познали на воле чужой. Толю пороли за то, что покуривал. Полину за грубость избили строптивую: в хозяйского сына вцепилась зубами, когда тот ее изнасиловал. Тем временем мы оказались втроем, там, где лишь дети да женщины. Ресурс в этом лагере – русская кровь фашистским солдатам калеченным. Помню бараки: мыши да крысы. Из плашки полы. В три секции нары. Помню больных до порядка литовок, помню хребтом, как науку, удары. Семью от семьи кусок делит брезента; кому повезло оградились фанерой. В изголовье нар тумбочка и табуретка, ведро для «нужды». В остальном… жили с верой. Главное было – не стать «доходягой». Сильным, выносливым – в лагере легче. Если ты слаб – опустил бренно руки? Дни сочтены, и ты вскоре… исчезнешь. Тест «на пригодность» проходит в медчасти. Не дай Бог, покажет осмотр недуг! Станешь бракованным донором крови, местные капо, как падаль, забьют. Я любопытством стирал чувство страха. Загадкой предстало все то, что вокруг. Уколы, шприцы. Заколдованный блеском, мне уши ласкало: «G-uuu-ut… russisch – GUT»! После «приема», из рук кровососов, обычно, случается лакомый пир. Аж два куска хлеба со сладким компотом! Я жертвой своей этот дар заслужил. Отдельное слово «о жизни барачной» – женщинам. Подвигу стойкому, бравому. В форме тужили из цвета мышиного, под мальчика стрижены… или же – наголо. Все барышни старше шестнадцати лет, по «милости» фрицев, не репродуктивны. Охрана, обслуга – кто есть… мужики решали, как знали, вопрос инстинктивный. «Коня на скаку», «в пожаре изба» иль вражеский зверь с черным солнцем арийца – а женщины жили со злом вопреки, растили детей… …и пели как птицы. Вот так вот там было… даже привыкли. Потом в сорок третьем погнали врага. И мы вместе с немцами – снова на запад, к лагерной жизни прибавится два. Освободимся лишь в сорок четвертом. Последние годы. Не вспомнить страшней. Подорванный гений немецкого войска в нас признавал только «русских свиней». Я и бабуля уже в «доходягах». (Лида бежала – в том есть благодать.) Доноров мало. Качали последнее, коль сам не подохнешь – нельзя убивать. В последнюю сдачу на грязные нары меня на руках без сознанья внесли, но то не конец, а начало спасенья. Что же спасло? Это ты… Господи. Степанида Степаньевна… сила твоя меня сберегала родного. Бабушка верила в чудо молитв – она достучалась… до Бога. Война прекратилась. Мы победили. Спустя переезды, в своей я семье. За службу отец получает жилплощадь. Целую комнату, прямо в Москве. Один совершенно. Слушаю радио. Инсценировки – досуг увлекательный. Позже схожу я с соседкою в театр, впредь моя жизнь будет лишь …замечательной. Студент МГУ. Отец, сын… и дедушка. Доцент на кафедре экспериментальной физики. Знаю цену труда и стойкости. Мочалов Борис Федорович – это я… Господи.