Автобиографическая проза Пастернака, Часть 1

Это испытано каждым. Все мы стали людьми лишь в той мере, В какой людей любили И имели случай любить, Любить самоотверженно и беззаветно С силой, равной квадрату дистанции, Дело наших сердец, пока мы дети. Я родился в Москве двадцать девятого января тысяча Восемьсот девяностого года по старому стилю в доме Лыжина в Оружейном переулке. Ощущения младенчества складывались из элементов Испуга и восторга. Околоток был самый подозрительный. Тверские Ямские, Труба, переулки Цветного то и дело Оттаскивали за руку. Чего-то не надо было знать, что-то не следовало Слышать. Но няни и мамки не терпели одиночества, И тогда пестрое общество окружало нас и в полдень Учили конных жандармов на открытом плацу Знаменских Казарм. Из этого общения с нищими и странницами по соседству С миром отверженных и их историй и истерик на Близких бульварах я преждевременно рано на всю жизнь Вынес пугающую до замирания жалость к женщине И еще более нестерпимую жалость к родителям, Которые умрут раньше меня и ради избавления которых От мук ада я должен совершить что-то неслыханно Светлое, небывалое. Когда мне было три года, переехали на казенную Квартиру при доме училища живописи, Ваяния и зодчества на Мясницкой, против почтамта. Вот что я прочел пятьдесят лет спустя, В позднейшее советское время в книге Родионова "Москва в жизни и творчестве Льва Николаевича Толстого" под тысяча восемьсот девяносто четвертым Годом. "Двадцать третьего ноября Толстой с дочерьми Ездил к художнику Леониду Ощу Пастернаку в дом Училища живописи, ваяния и зодчества на концерт, В котором принимали участие жена Пастернака и Профессора консерватории, скрипач Гржимали и Виолончелист Брандуков. Записанную Родионовым ночь я прекрасно помню. Посреди нее я проснулся от сладкой, Щемящей муки, в такой мере ранее не испытанной. Я закричал и заплакал от тоски и страха, Но музыка заглушала мои слезы, И только когда разбудившую меня часть трио доиграли До конца, меня услышали. Показалась мать, склонилась надо мной и быстро меня Успокоила. Наверное, меня вынесли к гостям или сквозь раму Открытой двери Я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево Скрипки и виолончели. Чернел рояль, чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, Как мининные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трех Стариков. Одного я потом хорошо знал и часто видел. Это был художник Николай Николаевич Ге. Образ другого, как у большинства, Прошел через всю мою жизнь, в особенности потому, Что отец иллюстрировал его, ездил к нему, Почитал его и что его духом был проникнут весь Наш дом. Это был Лев Николаевич. Свою жизнь тех лет я характеризую намеренно Случайно, где и в силу чего из нее рождалась Поэзия. Солнце вставало из-за почтамта и, Соскальзывая по Кисельному, садилось на Неглинке, Вызолотив нашу половину, оно с обеда перебиралось в Столовую и кухню. Я учился в университете, Я читал Гегеля и Канта. Времена были такие, что в каждую встречу с друзьями Разверзались бездны, и то один, То другой выступал с каким-нибудь новоявленным Откровением. Часто подымали друг друга глубокой Ночью. Повод всегда казался неотложным. Разбуженный стыдился своего сна, Как нечаянно обнаруженной слабости. К перепугу несчастных домочадцев, Считавшихся поголовными ничтожествами, Отправлялись тут же, точно в смежную комнату, В Сокольники, к переезду Ярославской железной Дороги. Половину тысяча девятьсот двенадцатого года, Весну и лето, я пробыл за границей в старинном Университете города Марбурга. Мама объявила, что скопила из заработков и сберегла На хозяйстве двести рублей, которые мне и дарит с Советом съездить за границу. Не изобразить ни радости, ни полной неожиданности Подарка, ни его незаслуженности. Фортепианного бренчания по такой сумме надо было Натерпеться немало. Однако отказываться у меня не было сил. В этом университете Ломоносов слушал математика и философа Христиана Вольфа. За полтора столетия до него здесь проездом из-за Границы перед возвращением на родину и смертью на Костре в Риме читал очерк своей новой астрономии Джордано Бруно. Марбург маленький средневековый городок. Тогда он насчитывал двадцать девять тысяч жителей, Половину составляли студенты. Он живописно лепится по горе, из которой добыт Камень, пошедший на постройку его домов и церквей, Замка и университета, и утопает в густых садах, Темных, как ночь. Я снял комнату на краю города. Дом стоял в ряду последних по Гисенской дороге. В этом месте каштаны, которыми она была обсажена, Как по команде, заходя друг другу в плечо, Всей шеренгой забирали вправо. Оглянувшись в последний раз на хмурую гору со старым Городком, дорога пропадала за лесом. Вероятно, по ней именно каждый год Приходила сюда зима, потому что, Глядя в ту сторону, можно было представить себе Зимы, зимы, зимы. И потом, по прошествии века, Пустынного, как зевок людоеда, Первое возникновение новых поселений под бродячими Небесами. Сзади, в стороне от дома, подминая под себя кусты И отражения, протекала река Лан. За ней тянулось полотно железной дороги. Вечерами в глухое сопение кухонной спиртовки Врывалось учащенное позвякивание механического Колокола, под звон которого сам собой опускался Железнодорожный шлагбаум. Тогда в темноте у переезда вырастал человек в Мундире, и в тот же миг поезд проносился мимо, Судорожно бросаясь вверх, вниз и во все стороны Сразу. Снопы его барабанного света попадали в Хозяйские кастрюли, и всегда пригорало молоко. На речное масло Лана соскальзывала звезда, Другая. На горе по-оперному вспыхивал Марбург. Если бы могло так случиться, что братья Гримм опять, Как сто лет назад, приехали сюда изучать право у Знаменитого юриста Савиньи, они сызнова уехали бы Отсюда собирателями сказок. Удостоверившись, что ключ от входных дверей при мне, Я отправлялся в город. Дома, казавшиеся декорациями уже и днем, Сближались еще теснее. Висячим фонарям, перекинутым над мостовой со стены На стену, негде было разгуляться. Кафе посещалось преимущественно философами. У других были свои. На террасе сидели немцы, впоследствии получившие Кафедры у себя и за границей, датчане, Англичанки, японцы и все те, что съехались Со всех концов света послушать главу школы Гениального Германа Когена. Я с бредовым честолюбием новичка гадал о том, Буду ли я им когда-нибудь замечен. Уже я знал, как подымет голову и отступит назад Хохлатый старик в очках, повествуя о греческом Понятии бессмертия, и поведет рукой по воздуху в Сторону марбургской пожарной части, Толкуя образ Елисейских полей. Уже я знал, как в другом каком-нибудь случае, Вкрадчиво подъехав к докантовой метафизике, Разворкуется он, ферлякурничая с ней, Да вдруг как гаркнет, закатив ей страшный Нагоняй с цитатами из Юма, как, Раскашлявшись и выдержав долгую паузу, Протянет он затем утомленно и миролюбиво: "Und nun, mein Herrn" "Итак, милостивые Государи". И это будет значить, что выговор веку Сделан, представление кончилось и можно перейти к Предмету курса. Этот университетский профессор в широком сюртуке и Мягкой шляпе был в известном градусе налит Драгоценною эссенцией, укупоривавшейся в старину по Головам Галилеев, Ньютонов, Лейбницев и Паскалей. У него в семинариях читали классиков. Он обрывал среди чтения и спрашивал, К чему клонит автор. Назвать понятие требовалось на труп, Существительным, по-солдатски. Не только расплывчатости, но и близости к истине Взамен ее самой он не терпел. Он был туг на правое ухо. Именно с этой стороны подсел я к нему разбирать Свой урок из Канта. Он дал мне разойтись и забыться и, Когда я меньше всего этого ожидал, Огорошил своим обычным was meint der Alte что Разумеет старик. Я не помню, что это было такое. Ну, допустим, что по таблице умножения идей на это Полагалось ответить, как на пятью пять. "Двадцать пять",-ответил я. Он поморщился и махнул рукой в сторону. Последовало легкое видоизменение ответа, Не удовлетворившее его своей несмелостью. Тогда с движением, понятным как, дескать, Выручай, Камчатка, он колыхнулся к другим. И шестьдесят два, девяносто восемь, Двести четырнадцать радостно загремело кругом. Подняв руки, он еле унял бурю разликовавшегося Вранья и, повернувшись в мою сторону, Тихо и сухо повторил мне мой собственный ответ. Последовала новая буря мне в защиту. Когда он взял все в толк, То оглядел меня, потрепал по плечу и спросил, Откуда я, из какого у них семестра. В это время в Марбург приехали сестры Высоцкие. Они были из богатого дома. Я в Москве еще в гимназические годы дружил со Старшей и давал ей нерегулярные уроки неведомо чего. Вернее, в доме оплачивали мои беседы на самые Непредвиденные темы. О своем чувстве к Высоцкой, уже не новом, Я знал с четырнадцати лет. Это была красивая, милая девушка, Прекрасно воспитанная. Это было то время года, когда в горшочках с Кипятком распускают краску, а на солнце, Предоставленные себе самим, праздно греются сады, Загроможденные сваленным отовсюду снегом. Они до краев налиты тихою яркою водой, А за их бортами, по ту сторону заборов, Стоят шеренгами вдоль горизонта садовники, Грачи и колокольни и обмениваются на весь город Громкими замечаниями, слово по два, По три в сутки. О створку форточки трется мокрое Шерстисто-серое небо. Оно полно неушедшей ночи. Оно молчит часами, Молчит, молчит, Да вдруг возьмет и вкотит в комнату круглый грохоток Тележного колеса. Откуда же это соображение и отчего оно мне тут Явилось? Оттого, что была весна, Вчерне заканчивавшая выселение холодного полугодия, И кругом на земле, как неразвешенные зеркала лицом Вверх, лежали озера и лужи, говорившие о том, Что безумно емкий мир Очищен и помещение готово к новому Найму. Оттого, что первому, кто пожелал бы тогда, Дано было вновь обнять и пережить всю, Какая только есть на свете, жизнь. Оттого, что я любил Высоцкую. Сестры остановились в лучшей гостинице Марбурга, В древнейшей его части. Три дня, проведенные с ними неотлучно, Были не похожи на мою обычную жизнь, Как праздники на будни. Без конца им что-то рассказывая, Я упивался их смехом и знаками понимания случайных Окружающих. Я их куда-то водил. Обеих видели вместе со мной на лекциях в Университете. Так пришел день их отъезда. Накануне, накрывая к ужину, кельнер сказал мне: "Покушайте напоследок, ведь завтра вам на виселицу. Не правда ли?" Утром, войдя в гостиницу, я столкнулся с младшей из Сестер в коридоре. Взглянув на меня и что-то Сообразив, она, не здороваясь, отступила назад и Заперлась у себя в номере. Я прошел к старшей И, страшно волнуясь, сказал, что дальше так Продолжаться не может И я прошу ее решить мою судьбу. Нового в этом, кроме одной настоятельности, Ничего не было. Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью Моего волнения, которое как бы наступало на нее. Вдруг у стены она вспомнила, что есть на свете Способ прекратить все это разом, И отказала мне. Вскоре в коридоре поднялся шум. Это поволокли сундук из соседнего номера. Затем постучались к нам. Я быстро привел себя в порядок. Пора было отправляться на вокзал. Там умение прощаться совсем оставило меня. Лишь только я понял, что простился с одной младшей, Со старшей же еще и не начинал, У перрона вырос плавно движущийся курьерский из Франкфурта. Почти в том же движении, быстро приняв пассажиров, Он быстро взял с места. Я побежал вдоль поезда и у конца перрона, Разбежавшись, вскочил на вагонную ступеньку. Тяжелая дверца не была захлопнута. Разъяренный кондуктор преградил мне дорогу, В то же время держа меня за плечо, чтобы Я чего доброго не вздумал жертвовать жизнью, Устыдившись его резонов. Изнутри на площадку выбежали мои путешественницы. Кондуктору стали совать кредитки. Мне в избавление на покупку билета он смилостивился. Я прошел за сестрами в вагон Мы мчались в Берлин. Сказочный праздник, едва не прервавшийся, Продолжался. Одистерённый бешенством движения и блаженной Головной болью от всего только что испытанного, Я вспрыгнул на ходу только для того, Чтобы проститься. И снова забыл обо всем. И опять вспомнил, когда было уже поздно. Не успел я опомниться, как прошел день, Настал вечер, и, прижав нас к земле, На нас надвинулся гулко дышащий навес берлинского Дебаркадера. Сестер должны были встретить. Было нежелательно, чтобы при моих расстроенных Чувствах их увидели вместе со мною. Меня убедили, что прощание наше состоялось, И только я его не заметил. Я потонул в толпе, Сжатый газообразными гулами вокзала. Была ночь, Моросил скверный дождик. До Берлина мне не было никакого дела. Ближайший поезд в нужном мне направлении отходил Поутру. Я свободно мог бы дождаться его на вокзале, Но мне невозможно было оставаться на людях. Лицо мое подергивала судорога, к глазам поминутно Подступали слезы. По непредвиденности оказии я был в чем вышел из Дома, то есть без пальто, без вещей, Без документов. Из номеров меня выпроваживали с одного взгляда, Вежливо отговариваясь их переполненностью. Нашлось, наконец, место, где легкость моего хода не Составила препятствий. Это были номера последнего разбора. Оставшись один в комнате, я сел боком на стул, Стоявший у окна. Рядом был столик. Я уронил на него голову. Зачем я так подробно обозначаю свою позу? Потому что я пробыл в ней всю ночь. Это была поза человека, отвалившегося от чего-то Высокого, что долго держало его и несло, А потом упустило И с шумом, пронесясь над его головой, Скрылось навеки за поворотом. Наконец, я стал на ноги. Утро знало меня в лицо И явилось точно затем, чтобы быть при мне и Меня никогда не оставить. Тут только бросилось мне в глаза то, Что началось, вероятно, раньше, Но все время заслонялось близостью случившегося и Уродливостью того, как плачет взрослый человек. Меня окружили изменившиеся вещи. В существо действительности закралось что-то Неиспытанное. Птицы, дома и собаки, деревья и лошади, Тюльпаны и люди Стали Короче и отрывистей, чем их знало детство. Свежий локанизм жизни открылся мне. Перешел через дорогу, взял за руку И повел по тротуару. Достав без труда билет, я занял место в поезде. Ждать отхода пришлось недолго. И вот я вновь катил из Берлина в Марбург, Но Совершенно другим человеком. По приезде я не узнал Марбурга. Гора выросла и втянулась, город исхудал и почернел. Мне отворила хозяйка. С головы до ног оглядев меня, она попросила, Чтобы впредь в таких случаях я заблаговременно Извещал ее или ее дочь. Я сказал, что не мог их предупредить заранее, Потому что встретил надобность, не заходя к себе, Срочно побывать в Берлине. Она посмотрела на меня еще насмешливее. Мое быстрое появление налегке, как с вечерней Прогулки с другого конца Германии, Не укладывалось в ее понятия. Это показалось ей неудачной выдумкой. Существует психология творчества, Проблемы поэтики. Между тем изо всего искусства именно его Происхождение Переживается всего непосредственнее, И о нем не приходится строить догадок. Мы перестаем узнавать действительность. Она предстает в какой-то новой категории. Категория эта кажется нам ее собственным, А не нашим состоянием. Помимо этого состояния все на свете названо. Не названо иного только оно. Мы пробуем его назвать, Получается искусство. Впервые во всем объеме я это понял в описываемое Время. Вернувшись в Марбург, я оказался в разлуке не с Девочкой, которую знал в продолжении шести лет, А с женщиной, виденной несколько мгновений после ее Отказа. Я ездил к сестре во Франкфурт и к своим, К тому времени приехавшим в Баварию. Ко мне наезжал брат, а потом отец, Но ничего этого я не замечал. Я основательно занялся стихописанием. Днем и ночью, и когда придется, Я писал о море, о рассвете, о южном дожде, О каменном угле Гарца. Однажды я особенно увлекся. Была ночь из тех, что с трудом добираются до Ближайшего забора и, выбившись из сил, В угаре усталости свешиваются над землей. Полнейшее безветрие. Единственный признак жизни это именно черный профиль Неба, бессильно прислонившегося к плетню. И другой Крепкий запах цветущего табака и левкои, Которым в ответ на это изнеможение откликается Земля. С чем только несравнимо небо в такую ночь! Крупные звезды Как званый вечер. Млечный путь Как большое общество. Поэзия останется всегда той превыше всяких Альп Прославленной высотой, которая валяется в траве под Ногами, так что надо только нагнуться, Чтобы ее увидеть и подобрать с земли.