Шинель: Вряд ли где можно было найти человека

Вряд ли где можно было найти человека, Который бы так жил в своей должности. Мало сказать, он служил ревностно. Нет, Он служил с любовью. Там, в этом переписывании, ему виделся какой-то свой Разнообразный и веселый мир. Наслаждение выражалось на лице его. Некоторые буквы у него были фавориты, До которых если он добирался, то был сам не Свой. И посмеивался, и подмигивал, И помогал губами. Так что в лице его, казалось, можно было прочесть Всякую букву, которую выводило его перо. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, Он, может быть, даже попал бы в статские советники. Но выслужил он, как выражались остряки, Его же товарищи, пряжку в петлицу да нажил Геморрой в поясницу. Вне этого переписывания для него ничего не Существовало. Он не думал вовсе о своем платье. Ведь мундир у него был не зеленый, а какого-то Рыжевато-мучного цвета, к которому всегда что-нибудь Да прилипало: Или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка. К тому же он имел особенное искусство, Ходя по улице, поспевать под окно именно в то Самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, И оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и Дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания На то, что происходит всякий день на улице. Акакий Аканиевич, если и глядел на что, То видел на всем свои чистые, ровным почерком Выписанные строчки. И только разве если неизвестно откуда взявшись Лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала Ноздрями целый ветер в щеку. Только тогда замечал он, что он не на середине Строки, а скорее на середине улицы. Приходя домой, он садился за стол, Хлебал наскоро свои щи и, заметив, Что желудок начинает пучиться, Вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и Переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно для Собственного удовольствия копии для себя. Написавшись всласть, он ложился спать, Заранее улыбаясь при мысли о завтрашнем дне. Что-то Бог пошлет переписывать завтра. Так протекала мирная жизнь человека, Который с четырьмястами жалованья в год умел быть Довольным своим жребием. И дотекла бы, быть может, до глубокой старости, Если бы не было разных бедствий, Рассыпанных на жизненной дороге.