Ещё один туманный день

Еще один туманный день. Половина последнего одеяла пошла на обмотки. Ему не удалось снова набрести на следы Билла, Но он отнесся к этому равнодушно. Голод настойчиво гнал его вперед. Но неужели, неужели Билл тоже заплутался? К полудню ноша стала непосильно тяжелой. Он опять разделил золото, на этот раз попросту Высыпав на землю сначала половину, А потом и все остальное, Оставив себе только клочок одеяла, Котелок и ружье. Его начали мучить галлюцинации. Он вдруг вообразил, что у него остался один патрон. Патрон заложен в камеру, он просто не заметил его. В то же время он твердо знал, что камера Пуста. Но галлюцинация не проходила. Несколько часов он боролся с ней, Потом осмотрел ружье и убедился, Что оно не заряжено. Разочарование было так горько, Словно он действительно надеялся найти патрон. Овладев собой, Он пошел дальше, по-новому опасаясь за свою жизнь. Теперь его страшила не голодная смерть, А смерть насильственная, которая наступит, Прежде чем голод убьет в нем последнее стремление Сохранить жизнь. Кругом были волки. Со всех сторон в этой безотрадной пустыне слышался Их вой, превращавший самый воздух вокруг него в Живую угрозу, настолько ощутимую, Что он невольно поднимал руки, отодвигая ее от себя, Точно это были стенки раздуваемой ветром палатки. Время от времени волки по двое, по трое перебегали Ему дорогу, но они держались поодаль. Их было немного, и к тому же они охотились За оленями, которые не оказывали сопротивления, Тогда как от странного двуногого существа можно было Ждать, что оно станет кусаться и царапаться. К вечеру он наткнулся на разбросанные кости. Волкам удалось настигнуть добычу. Час тому назад это был молоденький олененок, И он весело мычал и резвился, полный жизни. Человек смотрел на кости, обглоданные, Гладкие, но все еще розовые от того, Что клетки их еще теплились жизнью. Возможно ли, что к концу этого дня и от Него останутся одни кости? Такова жизнь, Суетная и недолгая. Только она и причиняет боль. В смерти нет страдания. Умереть все равно что уснуть. Смерть означает конец, покой. Почему же тогда ему не хочется Умирать? Но этим философствованиям скоро пришел конец. Человек присел на корточки, поднес кость ко рту и Начал высасывать из нее остатки жизни, Которые еще окрашивали ее в бледно-розовый цвет. Сладкий вкус мяса, тонкий, еле уловимый, Как далекое воспоминание, сводил его с ума. Он сжал челюсти и начал грызть. Иногда ломалась кость, иногда его зубы. Потом он стал разбивать кости камнями, толочь их и Проглатывать эту кашицу. Удары то и дело приходились по пальцам, И он, несмотря на лихорадочную спешку, Все-таки удивлялся, что не чувствует особенной боли. Пришли страшные дни, И дождливые, и снежные. Путник уже не сознавал, когда останавливался на Ночлег, когда пускался в путь. Он шел и ночью, и днем, отдыхал там, Где падал, а когда угасавшая в нем жизнь вспыхивала И горела чуть ярче, полз вперед. Как разумное существо он больше не боролся. Гнала его вперед сама жизнь, которая не хотела Умирать. Человек не испытывал страданий, Его нервы притупились, онемели, А мозг был полон причудливых видений и сладостных Грез. Он не переставал сосать и жевать раздробленные Кости, собранные все до единой и унесенные с собой. Он не поднимался больше на холмы и не переходил Ручьев вброд, а бессознательно брел вдоль реки, Которая текла по широкой долине. Глаза его не замечали ни реки, Ни долины. Перед ним были только видения. Его душа и тело брели вперед бок о бок И все же порознь. Так тонка была нить, которая связывала их. Он проснулся в полном сознании, Лежа на спине. Сияло солнце, светлое и горячее. Издали доносилось мычание оленят. Он смутно вспомнил дождь, снег и ветер, Но не знал, сколько времени трепала его буря, Два дня или две недели Некоторое время он лежал без движения, И благодетельное солнце изливало на него свои лучи и Согревало своим теплом его жалкое тело. "Прекрасный день",-подумал он. Может быть, ему удастся определить, где он Находится. С мучительным усилием он перекатился на бок. Внизу медленно текла широкая река. Он не узнал ее. Безучастно он следил за ней глазами, Видел, как она изгибается среди обнаженных, Унылых холмов, еще более обнаженных, Унылых и низких, чем те, которые встречались ему до Сих пор. Медленно, задумчиво, бесстрастно, Почти без всякого интереса проследил он за течением Незнакомой реки до самого горизонта И вдруг увидел, что она вливается в светлое, Сверкающее море. Но и это не взволновало его. "Удивительно, подумал он, что это: Мираж или видение? Скорее, видение, плод болезненной фантазии". И еще более утвердился в этой мысли, Увидев корабль, стоявший на якоре посреди Сверкающего моря. Он закрыл на минуту глаза, потом снова открыл их. Странно, как оно навязчиво, это видение. Впрочем, Что же здесь странного? Ведь он хорошо знал, что в сердце этой страны Нет ни моря, ни кораблей, Так же, как нет патронов в его ружье. Человек услышал какой-то звук позади: Не то хрип, не то кашель. Он медленно, чувствуя страшную слабость и онемение Во всем теле, перевернулся на другой бок. Вблизи ничего не было видно, но он стал терпеливо Ждать. Странные звуки послышались снова. И вот шагах в двадцати от себя он разглядел Между двумя зубчатыми камнями серую голову волка. Его уши торчали не так остро, как обычно бывает У волков. Глаза были мутные и воспаленные, Шея уныло вытянута. Зверь все время щурился на ярком свету. Он, видимо, был болен. Хрипение и кашель не прекращались. "Вот это, по крайней мере, настоящее", Подумал человек и снова повернулся на другой бок, Чтобы увидеть мир, закрытый от него раньше дымкой Видений. Но море по-прежнему сверкало вдали, И корабль был ясно виден. Может быть, все-таки это тоже настоящее. Он закрыл глаза, долго думал и наконец понял Все. Он шел на северо-восток, удаляясь от реки Диск Долине Капермайн. Это сверкающее море Северный Ледовитый океан. Этот корабль китобойное судно, Заплывшее на восток, далеко на восток от устья Маккензи, и оно стоит на якоре в заливе Коронации. Он вспомнил карту Гудзоновской компании, Которую видел когда-то давно, И все теперь стало ему ясно И понятно. Человек сел и стал думать, что же ему теперь Делать. Он проносил до дыр обмотки с одеяла, И ноги его превратились бесформенные куски мяса. Одеял больше не было. Ружье и нож пропали. Шапку он тоже где-то потерял и вместе ней спички, Засунутые за подкладку. Но спички на груди, завернутые в пергамент и Спрятанные в кисет, были целы и сухи. Он посмотрел на часы: стрелки показывали Одиннадцать. Часы все еще шли. Очевидно, он время от времени заводил их