Он просидел во дворе часа два

Он просидел во дворе часа два, Если не больше. Солнце спустилось за крышу соседнего дома, И двор утонул в широкой растянувшейся тени. К Левчуку никто не подходил, не тревожил его на Этой доске лавке. Двор жил своей обычной для него жизнью. Дети развлекались соответственно своему возрасту, Взрослые занимались хозяйственными делами выходного Дня. Поодаль от подъезда стряхивали половики, Подметали дорожки. Молодой мужчина возле забора выколачивал пестрый Тяжелый ковер, и мощные удары его выбивалки Отдавались гулким далеким эхом. Бабки посидели еще немного без солнца и потащились в Свои квартиры, а мужчины возле недалекого гаража все Еще ковырялись в чреве разобранного ими "Москвича". Там же вертелось несколько любопытных мальчишек. Левчук хорошо изучил этот двор, Все его углы и дорожки. В общем, тут ему нравилось чисто, Досмотрено, Только чересчур много шума и людей, Как на базаре в праздник. Правда, ко всему, наверное, нужна привычка. Он, например, привык к сельской тишине, Которая редко нарушается человеческим гомоном, А больше голосами животных, птиц, Далеким тарахтением трактора в поле. Тут же и гомон, и грохот, и тарахтенье все Вместе. Перебирая в памяти разное из той давней истории, Левчук не мог избавиться от мысли вопроса: Кто он теперь И какой он? Иногда, задумавшись, он зримо представлял себе его Рослую фигуру, лицо уверенного в себе человека с Внимательной, доброй улыбкой. Левчук не любил людей молчаливых, Хотя сам не очень был разговорчив, Но это сам. Он должен быть во всех отношениях лучшим. Возможно, он какой нибудь инженер, Специалист по части машин или механизмов, Которых теперь развелось во множестве всюду. Может, даже сам строит машины, Автомобили, к примеру. Автомобили Левчук уважал издавна, Когда то даже мечтал стать шофером, Если бы не рука. Но с одной рукой не Очень-то кем станешь. Года три назад в их колхоз приезжали из города Шефы, инженер и техник, налаживали на ферме Кормокухню. Он немного поговорил с ними. Понравились очень. Левчук даже подумал: а может, и он тоже специалист Высокого класса? В общем, было приятно. А может, он врач в какой-нибудь известной больнице, Делает операции, лечит людей. Левчук знал, как это важно умело лечить людей. Сам после войны частенько наведывался в больницы, Был даже в санатории инвалидов войны в Крыму. Конечно, он мог стать кем хочешь. Даже в голову сразу не придет, кем он мог Быть в этой жизни, если человек не глупый и Учился. Учился? Так это уж точно. Окончил институт и еще что-то. Может, даже кандидат или как там у них называются Эти ученые? Одна девка из соседней деревни вышла в городе замуж За сильно ученого. Летом вместе приезжали к матери, И жена не называла мужа иначе, как мой кандидат. А мать, известно, темноватая женщина, Все перепутала и раза два назвала его депутатом, Но он не обиделся. Наверное, еще он хозяйственный, Любит считать копейку и уж никак не увлекается Чаркой, ставшей главной радостью многих мужчин. Правда, Левчук и сам когда-то имел такой грех, Но уж давно выпивает только по праздникам или по Какому-нибудь уважительному случаю, Если, к примеру, заявятся гости. Но жизнь Левчука ему не в пример. Он должен быть лучше. Еще он не сквернословит ни в коем случае. Не то чтобы совсем не сказал когда грубого слова, Но уж не так, как некоторые из нынешних. Что ни слово, то мат. Таких Левчук не уважал нисколько, Хотя бы они были куда, как ученые или даже Начальники. Это в войну среди крови, Голода, смерти ссорились и ругались. А теперь за что? Чего теперь не хватает в Жизни? Но кем бы он ни был по специальности или Положению, прежде всего он должен быть человеком. Левчук не вкладывал в это понятие какого-нибудь Сложного или философского смысла. Это у него формулировалось просто: Быть добрым, умным и удачливым, Но не за счет других. Он уже нагляделся в жизни на разных ловкачей, Строивших свое благополучие за счет ближних и Умевших быть умными с выгодой для себя, С наибольшей для себя пользой. Таких Левчук ненавидел, как можно было ненавидеть на Войне тех, кто пытался выжить ценой гибели ближних Сам он никогда нигде не схитрил, Никого не обманул с корыстью для себя. Это ему было противно, и он ненавидел все малые Или большие хитрости в людях. Впрочем, все это были его мечты, Мысли, передуманные им за долгие тридцать лет, Ровно половину своей не очень удавшейся жизни. На деле же, знал он, все может оказаться не Так, Но он не хотел, чтобы оказалось не так. Он жаждал, чтобы было так, как должно быть. Как бы он хотел, чтобы было с его сыном, Которого не дал ему Бог. Вместо сына родились три дочки со всеми чертами их Матери и ее характером, внешностью. Отцовского в них ничего не было. Виктор, конечно, не сын, Но столько с ним связано. Все, что Левчук пережил потом, До конца войны, хотя тоже было не легче, Но уже не то. Тогда же он выложился весь, может, Даже превзошел себя, и на другой раз у Него просто не хватило бы пороха. Теперь он уже знал, наверное, что его заметили И что стреляли с дороги. Значит, спасаться следовало все тем же вчерашним Путем через рожь полукругом к ольшанику. Как только очередь смолкла, он вскочил, Но прежде чем побежать, он свернул по ржи в Сторону, описав в ней полукруг, Пригнулся, Послушал И вдруг увидел поодаль белое пятнышко у самой земли. Со смешанным чувством удивления и надежды он Бросился в ту сторону, уже, наверное, Зная, что это, Подхватил теплый живой комочек и, Притиснув его к груди, обежал круг пошире. Ему показалось, что где-то тут может лежать и его Мать. Но Клавы тут не было, Был лишь неизвестно как оказавшийся ее малой. Озадаченный Левчук побежал по ниве к ольшанику. "Ух, гады! Ух, гады!" Шептал он про себя, оглядываясь и слыша, Как уже совсем близко заливались лаем собаки. Несомненно, они почуяли его и с минуты на минуту Могли настигнуть в ржи, но, к его счастью, Ольшаничек темнел уже рядом. Только он с младенцем на руках успел сунуться в Его спасительную темень, как сзади взмыла в небо Очередная ракета, и длинная трескучая очередь Разрывных прошлась по ветвям. Ослепительно яркий свет, перемешанный с причудливой Путаницей теней, обрушился на него сзади, Несколько трасс мелькнули над головой, Обдав его треском разрывных пуль и мелким крошевом Веток. Он нечаянно упал на бок, Испугавшись, что так недалеко уйдет, Что бежать с младенцем здесь невозможно, Но и бросить его в этот самый момент, Когда сзади мчались собаки, у него не хватило Решимости. Он не знал, чем это для него обернется минуту Спустя, и слепо рванул в кустарник, Левым плечом раздвигая ветви, а полой пиджака Прикрывая младенца, который смиренно затих в тепле, Слабо перебирая ножками в мокрой пеленке.