Художники, Чт. 1

Рисунок, рисунок прекрасный, лепка рельефная. Картина, без сомнения, была бы с достоинствами, Если б только не этот странный, дикий сюжет. А где же тут изящное? Скажите, где же тут изящное? Ужасаривы! Это ужасно. Comme une lese глухарь. Он уродлив, уродлив очень. Картина зовет к раздумьям, зовет взглянуть Окрест себя. Это же кусок жизни, Запечатленный на полотне. Произведение искусства не терпит, Чтобы его низводили до служения каким-то низким и Туманным целям. Наоборот! Искусство, как колокол, призвано будить мысль и Совесть человека, заставить его увидеть зло и Несправедливость, ужаснуться, почувствовать Невозможность жить в мире вопиющей неправды. Вот что должно делать искусство. "Художники" так назвал свой рассказ замечательный Русский писатель Всеволод Михайлович Гаршин. Гаршин мало прожил, Гаршин мало успел написать. Собрание его сочинений одна небольшая книжка, Но книжка эта томов при многих тяжелей. В ней, по словам самого писателя, каждая буква стоит Капли крови. "Художники" назвал один из своих рассказов Гаршин. "Художники" так назовем и мы свою радиопостановку о Двух людях, О двух направлениях, О двух взглядах на жизнь и искусство. Спорят два человека. Нет, не спорят. Борются. Они пишут картины. Познакомьтесь с одним из них. Дедов. Сегодня я чувствую себя так, как будто бы гора Свалилась с моих плеч. Счастье так неожиданно. Долой инженерские погоны, долой инструменты, Сметы. Да, но не стыдно ли так радоваться смерти бедной Тетки только потому, что она оставила наследство, Дающее мне возможность бросить службу? Правда, ведь она, умирая, просила меня отдаться Вполне моему любимому занятию. И теперь я радуюсь, между прочим, и тому, Что исполняю ее горячее желание. Это было вчера. Какую изумленную физиономию сделал наш шеф, Когда узнал, что я бросаю службу. А когда я объяснил ему цель, с которой я Делаю это, он просто разинул рот. Из любви к искусству? Хм. Подавайте прошение. И не сказал больше ничего. Повернулся и ушел. Но мне ведь ничего больше и не было нужно. Я свободен, я художник. Не верх ли это счастья? Уйти, уйти куда-нибудь подальше от людей, От Петербурга, взять ялик, отправиться на взморье. Вода, Небо, Сверкающий вдали на солнце город, Синие леса, окаймляющие берега залива, Верхушки мачт на Кронштадтском рейде, Десятки пролетающих мимо меня пароходов и скользящих Парусных кораблей и лайб. Все кажется мне в новом свете. Все это мое, Все это в моей власти, Все это я могу схватить, бросить на полотно и Поставить перед изумленной силою искусства толпою. Правда, не следовало бы продавать шкуру еще не Убитого медведя. Ведь я пока еще не Бог знает какой Великий художник. Ялик быстро разрезает гладь воды. Ялишник, Рослый, здоровый, красивый парень в красной рубахе Без устали работает веслами. Он то нагибается вперед, То откидывается назад, Сильно подвигая лодку при каждом движении. Заходящее солнце так эффектно играет на его лице и На красной рубахе. А не написать ли его красками? Маленький ящик с холстами и кистями всегда при мне. Послушай, братец, перестань грести, Посиди минутку смирно, я тебя напишу. Чего? Я тебя напишу, посиди смирно. А, Так, что ли? Нет, весла не бросай. Ну. Ты сядь так, ну, как будто заносишь весла. А, вот. Нет, эту руку опусти. Вот так. Вот так хорошо. Он взялся за весла, Взмахнул ими, как птица крыльями, и так и замер В прекрасной позе Я быстро набросал карандашом контур и принялся Писать с каким-то Особенно радостным чувством. Я знал, что ничто не оторвет меня от этого Уже Всю жизнь. Ялишник скоро начал уставать. Его удалое выражение лица сменилось каким-то вялым, Скучным. Он стал зевать и один раз даже утер рукавом Лицо, Для чего ему нужно было наклониться головою к веслу. Нет, нет, ну, складки рубахи совсем пропали. Такая досада! Терпеть не могу, когда натура шевелится. Послушай, сиди, братец, смирнее. Чего ты смеешься? Да чудно, барин. Чего ж тебе чудно? Да будто я редкостный какой, Что меня писать, будто картину какую. А картиной и будет, Друг любезный. На что ж она вам? На что? Для учения. Да, вот попишу, попишу маленькие, Стану и большие писать. Большие? Угу. Хоть в три сажени. А на что ж они? Что такое? На что ж они? Как их? Эти, ну, картины эти на что? На что? А за эти картины, друг любезный, Хорошие деньги платят. Рублей по тысяче, по две И даже больше. Ого! Ялишник был совершенно удовлетворен и больше не Заговаривал. Ну вот! Этюд, по-моему, вышел прекрасным. Очень красивы эти горячие тоны освещенного заходящим Солнцем кумача. Я возвратился домой совершенно счастливым. А вот другой наш герой Рябинин. Передо мною стоит В натянутом положении старик Тарас, Натурщик, Которому профессор Н. Велел положить рука на голова, Потому что это ошень классический поза. Вокруг меня целая толпа товарищей, Так же, как и я, сидящих перед мольбертами с Палитрами и кистями в руках. Впереди всех дедов, Хотя и пейзажист, но усердно пишет Тарас. В классе запах красок, масла, терпентина и Мертвая тишина.