Художники, Чт. 3

О, какой котлище притащили! Неужели у нас не умеют их делать? Да делают и у нас, да мало, не хватает. Вот видите, какую кучу привезли. И скверная работа. Вот здесь придется чинить. Вот видите, шов расходится. Вот тут тоже заклепки расшатались. А вы знаете, Рябинин, как эта штука делается? Нет, понятия не имею. М, это я вам скажу, адская работа. Представьте себе, человек садится в котел и держит Заклепку изнутри клещами, что есть силы напирая на Них грудью, А снаружи мастер колотит по заклепке молотом и Выделывает вот такую шляпку. Вот видите, длинный ряд выпуклых металлических Кружков, идущий по шву котла. Это, я вам скажу-Ведь это все равно что По груди бить. Все равно. Я даже раз попробовал было забраться в котел, Так после четырех заклепок еле выбрался. Совсем разбило грудь. А как же Эти? А эти как-то ухитряются привыкать. Правда, и мрут они как мухи. Год-два вынесет, а потом если и жив, То редко куда-нибудь годен. Извольте-ка целый день выносить грудью удары Здоровенного молота, да еще в котле, В духоте, согнувшись в три погибели. Зимой железо мерзнет, холод, а он сидит или лежит На железе. Вон, поглядите, вон в том котле, Видите, красный, узкий, так в нем и сидеть нельзя. Лежи на боку да подставляй грудь. Мда, трудная работа этим глухарям. Глухарям? Да, рабочие их так прозвали. От этого трезвона они часто глохнут, видите ли. И вы думаете, много они получают за такую каторжную Работу? Гроши, Потому что тут ни навыка, ни искусства не требуется, А только мясо. Мда. Сколько тяжелых впечатлений на всех этих заводах, Рябинин, если бы знали. Я так рад, что разделался с ними навсегда. Просто я вам скажу, жить тяжело было сначала, Смотря на эти страдания. То ли дело с природою. Хм, Она не обижает, да и ее не нужно обижать, Чтобы эксплуатировать ее, как мы, Художники. Вот поглядите-ка, поглядите, Каков сероватый тон. Вон там пониже под облачком видите? Прелесть. Ах, какая прелесть! С зеленоватым оттенком. Ведь вот напиши так, ну вот точно так, Ведь не поверят. Да, А ведь недурно, м? Да, неплохо. Скажите мне, Дедов, где можно посмотреть такого Глухаря? Поедемте вместе на завод, я вам покажу всякую штуку. Да, Да, Дедов. Если хотите, даже завтра. Хорошо. Постойте. Да уж не вздумалось ли вам писать этого глухаря, М? Бросьте, Рябинин, не стоит. Неужели нет ничего повеселее? Ну что ж, А на завод, если хотите, хоть завтра. Мы поехали на завод И осмотрели все. Видели и глухаря. Он сидел, согнувшись в комок в углу котла и Подставлял свою грудь под удары молота. Я смотрел на него полчаса. В эти полчаса молот поднялся и опустился сотни раз. Глухарь корчился. Я его Напишу. Подумайте только. Рябинин выдумал такую глупость, что я не знаю, Что о нем и думать. Третьего дня возил его на металлический завод. Мы провели там целый день, все осмотрели, Причем я объяснял ему всякие производства. К удивлению моему, я забыл очень немного из своей Профессии. Наконец я привел его в котельное Отделение. Там в это время работали над огромнейшим котлом. Рябинин влез в котел и полчаса смотрел, Как работник держит заклепки клещами. Вылез оттуда бледный и расстроенный и всю дорогу Назад молчал. А сегодня, представьте себе, объявляет мне, Что уже начал писать этого рабочего глухаря. Что за идея? Что за поэзия в грязи? Здесь я могу сказать, никого и ничего не стесняясь, То, чего, конечно, не сказал бы при всех. По-моему, вся эта мужичья полоса в искусстве чистое Уродство Ну кому нужны эти пресловутые репинские бурлаки, Скажите на милость? Нет, написаны они прекрасно, я не спорю. Но ведь и только. Где здесь красота, Гармония, Изящное, наконец? А не для воспроизведения ли изящного в природе и Существует искусство? Ну вот, Э, то ли дело у меня. Еще несколько дней работы, и будет кончено мое "Майское утро". Вот представьте себе: Чуть колышется вода в пруде, Ивы склонили на него свои ветви. Восток загорается. Мелкие перистые облачка окрасились в розовый цвет. Женская фигурка идет с крутого берега с ведром за Водой, спугивая стаю уток. Вот и все. Кажется, просто, а между тем я ясно чувствую, Что поэзии в картине вышло пропасть. Вот это искусство, Оно настраивает человека на тихую, Кроткую задумчивость, Смягчает душу. А альбининский глухарь, уверяю вас, Ни на кого не подействует уже потому, что всякий Постарается поскорее убежать от него, Чтобы только не мозолить себе глаза этими, Ух, безобразными тряпками и этой грязной рожей. Странное дело, ведь вот в музыке, Например, не допускаются режущие ухо неприятные Созвучия, не правда ли? Отчего же у нас в живописи можно воспроизводить Положительно безобразные, отталкивающие образы, Скажите? Нет, Нужно Поговорить об этом с Сэл. Он напишет статейку и, кстати, Прокатит Рябинина за его картину. И стоит. Уже две недели, как я перестал ходить В академию. Сижу дома и пишу. Работа совершенно измучила меня, Хотя идет успешно. Следовало бы сказать не хотя, а тем более что Идет успешно. Чем ближе она подвигается к концу, Тем все страшнее и страшнее кажется мне то, Что я написал. И кажется мне еще, Что это моя последняя картина. Вот он сидит передо мной В темном углу котла, Скорчившийся в три погибели, одетый в лохмотья, Задыхающийся от усталости человек. Его совсем не было бы видно, если бы не Свет, проходящий сквозь круглые дыры, Просверленные для заклепок. Кружки этого света пестрят его одежду и лицо, Светятся Золотыми пятнами на его лохмотьях, На всклокоченной и закопченной бороде и волосах, На багрово-красном лице, по которому струится пот, Смешанный с грязью, на жилистых, Надорванных руках и на измученной, Широкой и впалой груди