Художники, Чт. 7

Сегодня, Очнувшись после многих дней беспамятства, Я долго соображал, где я. Сначала даже не мог понять, что этот длинный белый Сверток, лежащий перед моими глазами, Мое собственное тело, обернутое одеялом. С большим трудом повернув голову направо и налево, Отчего у меня зашумело в ушах, Я увидел слабо освещенную длинную палату с двумя Рядами постелей, на которых лежали закутанные фигуры Больных, Какого-то рыцаря в медных доспехах, Стоявшего между больших окон с опущенными белыми Шторами и оказавшегося Просто огромным медным умывальником. Услышал я тихое, прерывистое дыхание соседа, Клокотавшие вздохи больного, лежавшего где-то Подальше, еще чье-то мирное сопение и Богатырский храп сторожа, Вероятно, приставленного дежурить у постели опасно Больного, который, может быть, Жив, А может быть, уже умер И лежит здесь так же, как и мы, живые. Мы, Живые. "Жив", Подумал я. И даже прошептал это слово. И вдруг то необыкновенно хорошее, Радостное и мирное, Чего я не испытывал с самого детства, Нахлынуло на меня вместе со знанием, Что я далек от смерти, что впереди еще целая Жизнь, Которую я, наверное, сумею повернуть по-своему. О, наверное, сумею! Я, Хотя с трудом повернулся на бок, поджал ноги, Положил ладонь под голову И заснул. Точно так же, как в детстве, Когда, бывало, проснешься ночью возле спящей матери, Когда в окно стучит ветер и в трубе жалобно Воет буря, и бревна дома стреляют, Как из пистолета, от лютого мороза. И начнешь тихонько плакать, И боясь, и желая разбудить мать. Она проснется, Сквозь сон поцелует и перекрестит. И успокоенный, свертываешься калачиком и засыпаешь с Отрадой в маленькой душе. Боже мой, Как я ослабел. Сегодня попробовал встать и пройти от своей кровати К кровати моего соседа напротив, какого-то студента, Выздоравливающего от горячки, и едва не свалился на Полдороге. Но голова поправляется скорее тела. Когда я очнулся, я почти ничего не помнил, И приходилось с трудом вспоминать даже имена близких Знакомых. Теперь все вернулось, Но не как прошлая действительность, А как сон. Теперь он меня не мучает. Нет, Старое прошло безвозвратно. Дедов сегодня притащил мне целый ворох газет, В которых расхваливаются мой Глухарь И его Утро. Один только Л. Не похвалил меня. Впрочем, теперь это все равно. Это так далеко, Далеко от меня. За Дедова я очень рад. Он получил большую золотую медаль и скоро уезжает за Границу. Доволен и счастлив невыразимо. Лицо сияет, как масляный блин. Придя ко мне с Суминым, он спросил меня, Намерен ли я конкурировать в будущем году после Того, как теперь мне помешала болезнь. Нужно было видеть, как они оба вытаращили глаза, Когда я сказал им: "Нет". Серьезно? Совершенно серьезно. Что же вы будете делать? Я от вас вчистую. Как так? Да. Решил поступить в учительскую семинарию. Хочу стать Народным учителем. Угу, угу. Понятно. Понятно. В народ, К народу. Ах, Рябинин, Рябинин. В учительскую семинарию. Художник, талант. Да вы пропадете, погибнете в деревне. Ну не сумасшедший ли вы человек? Посмотрим. Рисовать все-таки будешь. Не буду. Врешь, не утерпишь. Да что ты, в самом деле, с ума сошел, Что ли? Куда ты лезешь? Опомнись! Да будь у меня половина, да кой черт там Половина, десятая часть твоего таланта, Я бы, Я--Но что бы ты сделал? Имя бы сделал, крупным художником бы стал. На что это тебе? Ну, конечно, конечно. На что имя? Зачем художники? Сократ или там Платон какой решили, Что гнать нас надо. Бесполезный народ. Да знаешь ли ты, что я в Дрездене перед Мадонной Разревелся? Стою реву, как дурак. Слышу, уж немец говорит: "Он пьян". Другой говорит: "Это русский". Озлился на немца и все пропало. Ушел. Ревел, Слышишь ли, Ревел! А ты говоришь, на что художники? На то, что без искусства Жить бы не стоило. На этом обрывается история двух художников. Она не закончена. Пусть каждый из вас, друзья, Закончит ее по-своему, Как сочтет нужным.