Пятый сарказм

Было это давно, Более пятидесяти лет назад. В те годы я и мой друг Алёша не Пропускали почти ни одного концерта в большом зале Консерватории. В этом московском храме музыки всё помогает слушать И воспринимать музыку: и акустика, И освещение, и публика, и даже портреты великих Композиторов, смотрящих на вас из овальных рам. Много замечательных музыкантов, пианистов, Скрипачей, дирижёров, певцов выступало в этом зале. И мы, сидя частенько высоко во втором амфитеатре, Заворожённые музыкой, чувствовали себя на седьмом Небе. Но больше всего увлекал нас композитор и пианист Сергей Сергеевич Прокофьев. Мы с Алёшей никогда не пропускали его концертов. Имя Прокофьева уже тогда было очень популярно в Москве. Популярность эта была двоякая. Одни восторгались им, другие считали разрушителем Музыкальных канонов, называли его музыку какофонией. Мы с моим другом были самыми ярыми поклонниками Композитора и по молодости лет защищали своё мнение Любыми способами, вплоть до кулачного боя. И всё-таки однажды побить собирались нас, Нас, самых верных рыцарей Прокофьева. И кто же? Такие же его приверженцы. Произошло это так. Мартовским вечером 1927 года на Большой Никитской, Ныне улице Герцена, задолго до начала концерта Собралась большая толпа. Сергей Сергеевич давал сольный концерт, Как всегда, только из своих произведений. Билеты были распроданы задолго до этого дня. Среди безнадёжно вопрошавших "нет ли билетика?" Были и мы. Наше положение осложнялось тем, Что денег у нас было, что называется, в обрез. В те времена это было нашим обычным состоянием. На этот раз нам повезло мы достали два билета В первый амфитеатр. К счастью, наши места были у самого выхода. Почему к счастью, выяснится позже. Когда мы расплатились, у нас ещё оставалось немного Денег на гардероб, тогда за вешалку надо было Платить, и программку. Обратная дорога ничего нам не стоила. Мы всегда возвращались пешком, обмениваясь Впечатлениями, что иногда кончалось крупной, Но недолгой ссорой. Впрочем, это бывало редко. Прозвучал звонок, и мы, перепрыгивая через две Ступеньки, помчались занимать места. На ярко освещённую эстраду вышел высокий человек во Фраке и белоснежной манишке. Облик его чем-то напоминал толстовского Пьера Безухова. Во всяком случае, внешность его была чрезвычайно Своеобразна: длинное розовощёкое лицо, Высокий лоб, светлые, рано поредевшие волосы и Неожиданно толстые губы. В зале началось нечто невообразимое. Аплодировали, кричали, бросали цветы. Поклонившись как-то боком, Сергей Сергеевич Прокофьев сел за рояль и долго примеривался к Клавиатуре. Придвигал и отодвигал стул, Оправлял фалды фрака, затем внимательно осмотрел Клавиши, словно ожидая, что какой-нибудь не хватает, И стал потирать, как бы тщательно мыть руки. Наконец, взглянув куда-то вверх, не то на Шуберта, Не то на Моцарта, слегка кивнул головой, Будто поздоровался. Зал мгновенно умолк. "Пэков", одновременно шепнули мы с Алёшей и, Вытянув шеи, замерли. Всем известно факсимиле Прокофьева. Расписывался он сокращённо, поэтому мы всегда читали Его фамилию по-своему Пэков. Так мы между собой его и называли, вкладывая в Это слово столько нежности, что казалось, Мы говорим не Пэков, а любовь моя. Прокофьев начал с третьей сонаты. Играл он свои произведения совершенно особенно, По-прокофьевски. Есть много прекрасных пианистов. Каждый из них в большей или меньшей степени Интересно, иногда великолепно интерпретирует Прокофьева. В их исполнении композитор звучит как бы В подлиннике. И все-таки оно, это исполнение, В чем-то отступает от авторского. В исполнении Прокофьева запоминались не только Звуки, но и удивительные прокофьевские паузы, Особенно в гавотах. Выделялся он и внешней манерой игры. Любопытно сравнить поведение за роялем нескольких Пианистов. Ван Клиберн. Как щедро отражаются на его лице все эмоции, Все мысли, заложенные в музыке. Он запрокидывает голову, глубоко вздыхает, То улыбается и поет, то скорбно сдвигает брови. Всем своим обликом, таким обаятельным, Он помогает вам глубже почувствовать замысел Композитора. А вот другой великолепный музыкант Владимир Владимирович Софраницкий. На эстраду выходит предельно усталый человек, Бледный античный профиль, тонкие руки. И вдруг происходит чудо. Музыка становится зримой. Вы видите и шумановского двойника, и Маргариту за Прялкой. Надо было видеть, а не только слышать, Как Софраницкий играл "Лесного царя" Шуберта. Он нет-нет да и сам посмотрит, Не стоит ли за его спиной рожденный им призрак. Трудно, невозможно понять, откуда бралась эта Сверхъестественная сила. Но вот пьеса окончена, и перед нами снова усталый До предела человек. Кажется, он только что проснулся после Гипнотического сна. Взгляд его еще где-то там, в стране музыки. Знакомым движением пианист прижимает ко лбу платок, Как бы нехотя, суховато кланяется. Совсем иным был Сергей Сергеевич Прокофьев. За роялем сидел мастер, виртуоз. Игра его предельно технична. Ну, тут, конечно, не только техника. А что еще? Этого вам пианист не показывает. Прокофьев до предела сдержан. Вы ничего не прочтете ни на его лице, Ни в движениях, Только на губах, кажется, играет чуть заметная Улыбка. Все внимание пианиста сосредоточено на инструменте. Вот, как бы говорит он, видите, Рояль, струны, клавиши, педали и все. А как я заставляю их звучать в вашей душе Это мое дело. Вам нравится? Вы восхищены? Этого я и хотел. Мы с Алешей внимательно, серьезно слушали третью Сонату, особенно умилялись сказкам старой бабушки, Бодро шагали, конечно, мысленно под марш из "Трех Апельсинов". В тот злосчастный для нас вечер Прокофьев во втором Отделении играл свои пьесы для фортепиано "Сарказмы". Можно ли слушать прокофьевские "Сарказмы" со Сдвинутыми бровями? По существующим делениям прокофьевская музыка Относится к серьезной. А вот нам хочется, слушая "Сарказмы", Смеяться. И как еще смеяться! Значит, это превосходная музыка, смешная. При этом от одного "Сарказма" к другому она Становится все смешней и смешней. На пятом "Сарказме" просто уже невозможно удержаться От смеха. На трагедии Шекспира "Король Лир" публике Разрешается смеяться остротам шута. Почему же нельзя смеяться, слушая музыку? Ведь самое слово сарказм означает острая, Едкая, язвительная насмешка. А Прокофьев в своих "Сарказмах" смеялся и остро, И язвительно. И вот когда композитор дошел до пятого "Сарказма" и Сыграл вступление, смех, долго сдерживаемый нами, Вырвался наружу. Как мы ни старались сдержаться, как ни зажимали рты Платками, но справиться с собою не могли. Чем больше мы старались задушить смех, тем больше он Разрастался. Тут на нас набросились соседи. Мы оказались легкомысленными мальчишками, Заядлыми хулиганами. Нас надо немедленно отправить в отделение милиции. Если мы ничего не смыслим в музыке, Незачем ходить в консерваторию. Впервые мы ощутили близость самосуда. Лучшие наши чувства были оскорблены. Мы не поняли Прокофьева? Нет, это они не понимают Прокофьева. Не смеяться, слушая "Сарказмы", Это все равно что плакать, глядя на веселый трюк Чарли Чаплина, хотя в других местах фильма можно и Заплакать. Чудаки! Смейтесь с нами, и все будет в порядке. Негромко, но смейтесь обязательно. Композитор, наверное, сам хохотал, Когда писал "Сарказмы". Под натиском соседей мы начали утихать, Но тут заметили, что к нам приближается страж Администрации. Чтобы не устраивать дополнительного скандала, Мы нырнули в коридор. Вот почему оказалось хорошо, что наши места были Близко к выходу. На следующий день я был приглашен на какое-то Торжество в ресторан Большой Московский. Войдя в зал, я сразу увидел Прокофьева. Он сидел за столиком со своей женой, Красивой смуглой женщиной. Сев на место, я мучительно долго обдумывал, Как познакомиться с моим кумиром. Наконец я решился и, подойдя к нему, Стал бессвязно просить Сергея Сергеевича дать мне Автограф. При этом, помнится, что-то глупо бормотал, Объясняясь ему в любви. Прокофьев деловито, как и все, Что он делал, достал из кармана ручку и записную Книжку, вырвал клетчатый листок и, Спросив, как меня зовут, написал мою фамилию. Затем быстро провел пять параллельных линий и Набросал несколько музыкальных тактов. Потом он встал, отдал мне записку и, Галантно склонив голову, пожал мою руку. В глазах его светилась добрая ирония. Я несколько раз кивнул, словно лошадь, Ему и его жене и, пятясь, добрался до своего Места. И только тут с замиранием сердца взглянул на листок. Там были записаны первые такты из пятого "Сарказма". Вот судьба! К великому моему огорчению, дорогая мне реликвия Погибла в июле 1941 года во время фашистского Налета. А слушая пятый "Сарказм" Сергея Сергеевича Прокофьева, мы с Алешей смеемся и сейчас, Только тихо.