Песенка о Толстом

Толстой Лев Николаевич мужик был хоть куда: И силушка, и статус, и умничает. Фигура, от которой в жар бросало завсегда. Короче, больше эдаких не сыщешь. Когда же он с похмелья хватался за перо, Чесали репу местные ханыги. Мол, вот чувак дает марать бумагу так мудро. Видать, у него пошли по пайти стриги. Что взять с него простого горбил до полшестого. Для парня холостого неслабый результат. Укрывшись за куточки, чертил тире и точки. Ложились буквы в строчки немало лет назад. Поляны ясный гений, не ведая стыда, Знавал девиц, в чем, в общем, был проворный. Маньяк в натуре, он, куражась даже иногда, Подсматривал в отверстий выборный. И, видно, в наказание за это за грешок, Едва ему исполнилось за сорок, Господь его потенции лишил, чем вызвал шок, И сразу пообмяк он, словно творог. Что баба для Толстого, когда на полшестого, Да будь сама Ростова не мне вам объяснять. Что гол ты, не воротишь, уж как того не Хочешь. И никакой виагрой все это не поднять. Куда он, бедный, только не бегал и не ходил. Однако все попытки были тщетны. Шаману для порядку штуку баксов зарядил и облажал Того вполне конкретно. Он даже физзарядку начал делать по утрам, Но все, как говорится, бестолково. Готов состричь был бороду в обмен на этот страх. Ну только чтоб с интимом стало клёво. Что баба для Толстого, когда на полшестого, Да будь сама Ростова не мне вам объяснять. Что гол ты, не воротишь, уж как того не Хочешь. И никакой виагрой все это не поднять. От горя наш писатель ударился в запой. Потом и вовсе вешаться собрался. Насколько он любим когда-то был своей толпой, Настолько же теперь толпы боялся. Вот так и жил с позором, наверно, Мог еще. И с той поры молва о нем Трендела, что, дескать, коль влюблялся б он не Слишком горячо, то и шестьдесят навряд ли был бы Не свева. Что баба для Толстого, когда на полшестого, Да будь сама Ростова не мне вам объяснять. Что гол ты, не воротишь, уж как того не Хочешь. И никакой виагрой все это не Поднять.