Разумеется, никто - и меньше всех сам Эйнштейн

Разумеется, никто, И меньше всех сам Эйнштейн, мог думать, Что данное событие зависело от действий ученого. Эйнштейну было органически чуждо представление о Зависимости больших исторических событий от воли Выдающихся людей, творцов истории. Себя он, во всяком случае, к таким творцам не Причислял. Когда дряхлеющие силы Нам начинают изменять, И мы должны, как старожилы, пришельцам новым Место дать, Спаси тогда нас, добрый гений, От малодушных укоризн, От клеветы, от озлоблений на изменяющую Жизнь, От чувства затаенной злости на обновляющийся мир, Где новые садятся гости за уготованный им пир, От желчи горького сознанья, что нас поток уж не Несет и что другие есть призвания, Другие вызваны вперед. Ото всего, что тем задорней, чем глубже крылось С давних пор, И старческой любви позорней Сварливый старческий задор. Вот уже семнадцать лет, как я живу в Соединенных Штатах, Но дух этой страны совершенно чужд мне. Наше время страшно тем, что не видно ни единого Просвета. С одной стороны злонамеренность, С другой безрассудный эгоизм. Этого не избежать. Чтобы не умереть с голоду, Нужно быть молодым И подлаживаться под всеобщий стандарт. Правда, меня еще здесь высоко ценят как старый Музейный экспонат, Но это хобби уже проходит. Я снова с увлечением работаю с несколькими очень Храбрыми молодыми коллегами. Я еще могу мыслить, Но работоспособность моя Значительно упала. Эйнштейн был стар и одинок, Но даже старым и одиноким великим людям устраивают Юбилей. В марте месяце 1955 года весь Цивилизованный мир широко отмечал Семидесятишестилетие Альберта Эйнштейна и Полувековой юбилей теории относительности. Созывались научные сессии, устраивались Представительные собрания, открывались выставки. Палили пушки. Вас чествуют. Чуть-чуть страшит обряд, где вас, Как вещь, со всех сторон покажут и золото Судьбы посеребрят и, может, серебрить в Ответ обяжут. Жаль, что на свете принято скрестить у входа в Жизнь одни подошвы. Жалко, что прошлое смеется и грустит, А злоба дня размахивает палкой, Ломится в двери пошлых аксиом, Где лгут слова и красноречье храмят. О, весь Шекспир, быть может, только в том, Что запросто болтает с тенью Гамлет. Так запросто же в дни рожденья есть. Скажи мне, тень, что ты к нему желала б. Так легче жить. А то почти не снесть Пережитого Слышащихся жалоб. Старость и болезнь Не дают мне возможности участвовать в подобных Торжествах. И должен признаться, что я Благодарен судьбе. Все хоть сколько-нибудь связанное с культом личности Всегда было для меня мучением. Это усугубляется и тем, что в данном случае речь Идет о развитии идеи, в котором многие принимали Участие и которое еще далеко не закончено. Поэтому я решил не принимать никакого участия в Юбилейных торжествах. За свою долгую жизнь я понял, что мы Гораздо дальше стоим от подлинного понимания Процессов, происходящих в природе, Чем это представляет себе большинство наших Современников. А шумные торжества мало соответствуют Действительному положению вещей. Мое желание Решить единую теорию поля, И мне бы хотелось хоть чуть-чуть посолить суп. Ведь врач назначил мне бессолевую диету. Злейший мой враг это почтовый ящик. Из-под его власти я никак не могу вырваться. Умение отказывать, по правде сказать, Никогда не было моей сильной стороной. Лишь только хлынул поток газетных статей, Как страшное наводнение запросов, Приглашений, вызовов затопило меня так, Что мне снится, будто я жарюсь в аду, А почтальон это сам сатана. Он рычит на меня, не переставая, И швыряет мне в голову очередную кипу писем, Между тем как я еще не успел ответить на Старые. Я превратился в бессознательно движущийся тюк. Сострадания и пощады Вот все, о чем я прошу. Но старость это Рим, который Взамен турусов и колес Нечитки требует с актера, А полной гибели всерьез. Психология масс Вещь трудная для понимания. Боюсь, что историки при написании истории никогда не Принимали в расчет психологию масс. На события они глядят ретроспективно, Исходя из идеи, будто они могут точно определить Причины, повлекшие за собой то или иное выдающееся Событие. На самом же деле, помимо очевидных причин, Существуют не поддающиеся определению факторы Психологии масс, О которых мы знаем мало или даже ничего не Знаем. Иллюстрацией, увы, может служить Моя теория. Почему всеобщее любопытство Избрало своим объектом меня, ученого, Который занимается абстрактными вещами и счастлив, Когда его оставляют в покое? Это одно из проявлений психологии масс, Недоступных моему разумению. Ужасно, что так случилось. Я страдаю от этого больше, чем можно себе Представить. Я стал одиноким старым бобылём, Известным главным образом тем, Что обхожусь без носков, своего рода архаизмом, Демонстрируемым в особых случаях как один из Курьезов. Но работаю я еще фанатичней, чем раньше, И пытаюсь решить мою старую проблему единого Физического поля. Это похоже на воздушный корабль, На котором витаешь в облаках, но не Представляешь себе ясно, Как спуститься на землю. Нет ни одного понятия, относительно которого я был Бы уверен, что оно останется незыблемым. Я даже не уверен, что нахожусь на правильном пути Вообще. Современники же видят во мне еретика и реакционера, Который, так сказать, пережил самого себя. Все это, конечно, вопрос моды и объясняется их Недомыслием, Но чувство неудовлетворенности поднимается во мне Изнутри. Впрочем, иначе и быть не может, Если ты критически относишься к себе, Честен, а чувство юмора и скромность позволяют Сохранять внутреннее равновесие, Несмотря на все внешние воздействия. Меня скоро поместят как реликвию в монастырскую Церковь. Старая развалина уже ни на что не годится, Но ее все-таки Все хотят заполучить. Эйнштейн всю жизнь избегал давки и всяческой суеты Сует, а теперь старался уйти от тирании быта и Мелочных забот. Он обходился без воротничков и подтяжек и только в Холодные дни надевал носки. Он носил кожаную куртку и простую фуфайку. Так была решена проблема костюма. Для умывания и для бритья он употреблял один сорт Мыла. Скрипку оставил и только несколько страничек Дон Кихота перед сном вот все, что он мог себе Позволить. Коллеги физики твердили, что единая теория поля это Бесперспективно, что из-за нее он выпал из общего Потока физики, отстал от насущных Проблем. Врачи предупредили Альберта Эйнштейна, Что у него сильное расширение аорты, Прободение ее стенки может произойти в любую минуту Профессор Плеш принес Альберту Эйнштейну ящик Дорогих гаванских сигар. Он улыбнулся и сказал: "Мне придется поторопиться, Чтобы все их выкурить". 11 апреля 1955 года врачи потребовали его Госпитализации. От операции он категорически отказался: "Я хочу умереть без помощи врачей". Он разговаривал со своим сыном, тоже Альбертом, Прилетевшим к нему. Смерть. Смерть? Что же в ней страшного? Умереть не так уж плохо. Я настолько слился со всем живым, Что мне Безразлично, где начинается и где кончается Какая-то одна жизнь. Конечно, жизнь интереснейшая штука. Я наслаждаюсь ею. Она может быть изумительной. Но узнай я, что через три часа умру, Я не испытал бы особого потрясения. Подумал бы, как получше использовать эти последние Часы, Привел бы в порядок свои бумаги И спокойно бы лег. "Вы еще живы?" Спросила секретарша ученого Элен Дюкас, Знавшая его отвращение ко всякой сентиментальности. "Только наполовину", ответил он. Мне симпатична сама по себе мысль содействовать Развитию медицины, предоставив в ее распоряжение Свои бренные останки. Я бы с удовольствием сделал соответствующие Распоряжения, Но боюсь, что это будет выглядеть слишком Театрально. Хотя сделался своего рода святым, Однако все эти запреты чужды мне, Даже просто ненавистны. Дойдет ли наука До окончательного результата В поисках все более стройной схемы бытия? Если интересуются моим мнением, То я склонен ответить отрицательно. Свою задачу на земле Я выполнил. Я Смертельно устал. Когда врач за час до полуночи 17 апреля 1955 года пришел на него посмотреть, Он спал. Сметает Мглистый банный чад. Балкон плывет, как на плашкоте, Как на плотах кустов щепоти И в каплях потный тес оград. Спи, быль, Спи жизни ночью длинной, Усни, баллада, Спи, былина, Как только в раннем детстве спят.