4 глава

Мария! Мария. Мария. Пусти, Мария. Я не могу на улицах. Не хочешь? Ждешь, как щеки провалятся ямкою, Попробованы всеми, пресны. Я приду и без зуба прошамкаю, что сегодня я Удивительно честный. Мария! Видишь, я уже начал сутулиться в улицах. Люди жир продырявят в четырехэтажных зубах, Высунут глазки, потертые в сорокогодовой тоске, Перехихикиваться, что у меня в зубах опять черствая Булка вчерашней лоски. Дождь обрыдал тротуары лужами. Сжатый жулик мокрый лижет улиц забитый булыжником Труп, а на седых ресницах, да, На ресницах морозных сосулек слезы из глаз, Да, из опущенных глаз водосточных труб. Всех пешеходов морда дождя обссала. А в экипажах лощился за жирным атлетом атлет. Лопались люди, проевшись насквозь, и сочилось сквозь Трещины сало мутной рекой. С экипажей стекало вместе с иссосанной булкой Животина старых котлет. Мария, как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово? Птица побирается песней, поет, Голодна и звонка. А я человек, Мария, простой, выхарканый чахоточной Ночью в грязную руку пресней. Мария, хочешь такого? Пусти, Мария! Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка. Мария! Свирепеют улицы, выгоны, На шее ссадины, пальцы давки. Открой! Больно. Видишь, натыканы в глаза из дамских шляп булавки. Пустила! Детка, не бойся, что у меня на шее Воловьей пот, на животе женщины мокрой горою сидят. Это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых Любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят. Не бойся, что снова в измены ненастье прильну я К тысячам хорошеньких лиц. Любящие Маяковского, да ведь это ж династия! На сердце сумасшедшего вошедших цариц. Мария, ближе в раздетым бесстыдстве, В боящейся дрожи ли. Но дай твоих губ неизцветшую прелесть. Я сердцем ни разу до мая не дожили, А в прожитой жизни лишь сотый апрель есть. Мария! Поэт сонеты поет Диане, а я весь из мяса Человек, весь тело твое просто прошу, Как просят христиане: "Хлеб наш насущный даждь нам Днесь". Мария! Мария, имя твое я боюсь забыть, Как поэт боится забыть какое-то в муках ночей Рожденное слово величием, равное Богу. Тело твое я буду беречь и любить, Как солдат, обрубленный войною, ненужный, Ничей, бережет свою единственную ногу. Мария, не хочешь, не хочешь? Ха! Значит, опять темно и понуро сердце возьму Слезами окопов нести, как собака, которая в конуру Несет перееханную поездом лапу. Кровью сердце дорогу радую, липнет цветами у пыли Кители тысячу раз, а пляшет Иродиадой солнце, Землю, голову Крестителя. И когда мое количество лет выпляшет до конца, Миллионом кровинок устелется след к дому моего отца. Вылезу грязный от ночевок в канавах, Стану бок бок, наклонюсь и скажу ему на ухо: "Послушайте, господин Бог, как вам не скучно в Облачный кисель ежедневно обмакивать раздобревшие Глаза. Давайте, знаете, устроимте карусель на дереве Изучения добра и зла. Вездесущий, ты будешь каждом шкапу. И вина такие расставим по столу, Чтоб захотелось пройтись кикапу хмурому Петру Апостолу. А в рае опять поселим Евочек. Прикажи сегодня ночью со всех бульваров красивейших Девочек я натащу тебе. Хочешь? Не хочешь? Мотаешь головою кудластой, Супишь седую бровь. Ты думаешь, этот за тобою крыластый знает, Что такое любовь? Я тоже ангел. Я былым сахарным барышкам выглядывал в Глаз. Но больше не хочу дарить кобылам из серской Муки изваянных ваз. Всемогущий, ты выдумал пару рук, Сделал, что у каждого есть голова. Отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, Целовать, целовать? Я думал, ты всесильный божище, а ты недоучка, Крохотный божек. Видишь, я нагибаюсь, Из-за голенища достаю сапожный ножик. Крыластые прохвосты, жмитесь в раю! Ерошьте перышки в испуганной тряске. Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою Отсюда до Аляски. Пустите! Меня не остановите! В раю правильней, но я не могу быть спокойнее. Смотрите, звезды опять обезглавили и небо окровавили Бойней. Эй, вы, небо, снимите шляпу, я иду! Глухо Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд Огромное ухо.