Баллада о голубятнике

А я родился там, браток, где добывают уголек, Где по утрам курганы кутает туман. Тот, кто мне в жизнь открыл портал, Вдруг с сожалением сказал: "Неполных семь. Видать, не выживет пацан". Но я с рожденья дал понять, что я настырный, Твою мать, хоть и заморыш, но упертый до делов. Кому семь месяцев атас, а мне так просто в Самый раз. "Вот два кг, сказал Господь, и будь здоров". И на том спасибо, что невнима точна, Что абортным я не стал поколением. Ну а хлебушка уж было достаточно и Даже с маслом по воскресеньям. Да, я уже к семи годам знал тропки, Стежки тут и там. Кто кент, кто мент, кто блатата, Кто фраера. А куда зря чтоб не забрел, ориентир был шахтный Ствол, в котором батя поднимался на гора. А после взрыв, река гробов, шахтерских баб Полсотни вдов, а среди них с трех раз попробуй Угадай. Смерть бати, как холодный душ, А нас у мамки восемь душ. И вот как хочешь дальше, так и выживай. За кадык взяла судьбу безотцовщина, Портвишок, трава да девки гулящие. Как не танцы-шманцы, так поножовщина да Заблатненные товарищи старшие. Не знаю, где б сейчас был, да где, Наверно, б лес валил. Но голубятник дядя Стас сказал: "Хорош! Ведь схомутаю, дуралей". И дал мне пару голубей. И надо ж, я влюбился в них, ядрена вошь. А не влюбиться, как скажи? Ведь голубь птица для души. Поднимешь в небо, и хана про все забыл. Когда голубку хищник взял, второй раз слезы не Сдержал. А первый тот был, когда папку хоронил. Да и внизу хватало хищника всякого. Вон к соседу голубь сел, голубь мой, Поверь. Я к нему, мол, дядь, верни мне Богатого. А он в смех, да перед носом захлопнул дверь. С рассветом выломал штакет, залез во двор, Сел за клозет. К клозету все идут с утра, я все учел. И вышел этот вертопрах, а у меня обрез в Руках. "Прощайся с жизнью", говорю. И поднял ствол. Он все прочел в моих глазах и, Как предобразом монах, на все четыре рухнул. "Не стреляй, прошу, бери хоть всех". А я ему: "Да мне чужое ни к чему. А за свое по локоть руку откушу". Говорят, потом он жалился каждому: Голубятник у чудни в каждом дворике. Но сказал авторитетно дядь Стас ему: "Не вернул бы. Уже справили б поминки". Авторитетный дядька был. В карман за словом не ходил. Из завязавших и серьезных не олень. На слово скуп, но деловой. Плюс три ходули за спиной. Уж если скажет что, то слово, то кремень. Да он всего лишь пару раз, стесняясь слез, Не поднял глаз, когда Лешку-сына отобрал Афган. И после через два-три дня, когда вот так, Как у меня, его любимую крымачку взял сапсан. То ли голуби, попав к Богу в вотчину, Что-то там наворковали Всевышнему, Но сроднили нас моя безотцовщина да Печаль его по сыну погибшему. Ну а кругом соблазнов тьма. По многим хныкала тюрьма. Ведь голубятники отчаянных кровей. И ведь не сказки, не вздор, когда районный прокурор И тот с утра не досчитался голубей. И разозлился он как волк, и закорячился мне срок. И снова спас нас дядя Стас двух кренделей. Мне лишь сказал: "Пойми одно туда попасть немудрено. Жаль будет враз осиротевших голубей". И швыряло из огня жизнь, да в полымя, Выпаласкивало, как щенка в проруби. Эх, поклон тебе, дядь Стас, что так вовремя стал, Как батя мне, давав птицы голуби. С тех пор прошло немало лет. Я сам уже как дважды дед. Бог сына не дал, а вот с внука сделал Хит. Везде со мной, ядрена вошь, От голубей не оторвешь. Упертый, дерзкий, в общем, в деда паразит. Сегодня старый прокурор сказал, Смотря в глаза в упор: "Моих двух мурых увели. Слыхал, поди?" Ну а потом, почти любя: "А внук-то прямо весь В тебя. Толковый парень, только ты не прогляди". И пошел, улыбку пряча в седых усах уж Который раз. И по-человечески думал я о нем и шел С ремешком в руках Кое с кем поговорить по-отечески.