Кадыш

Не очень устали, потому что вам сейчас предстоит Тяжелое испытание. Вам предстоит двадцать две минуты непрерывного Слушания. С некоторых пор Я--мне показалось интересным, Поскольку, как вы могли сами убедиться, мои песни не Совсем песни, они больше хоть Мимикрируют под песни. С некоторых пор меня, Меня заинтересовало такое, так сказать, Сочинение таких композиций, которых сочетается Попевка с чистыми, с чистыми стихами. Вот одну из них самую большую и самую, Пожалуй, как мне лично кажется, так сказать, Во всяком случае, вот сделанную так, как мне Представляется возможность этого жанра, Я вам сейчас покажу. Это довольно давно уже написанное сочинение, В семидесятом году оно написано и называется оно, Так оно непосредственно примыкает к только что Исполненному циклу, то я его сейчас хочу показать Вам. Называется оно "Кадыш". Кадыш это еврейская поминальная молитва, которую Произносит сын в память о покойном отце. Цикл стихов и песен Кадыш посвящается памяти Великого польского писателя, врача и педагога Януша Корчака, который погиб вместе со своими Воспит-воспитанниками из школы-интерната Дом сирот в Лагере уничтожения Треблинке. Итак, Кадыш. Как я устал повторять бесконечно все то же и То же. Падать и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею молиться. Прости меня, Господи Боже. Я не умею молиться, прости меня И помоги. А по вечерам все так же играет музыка. Сан-Луи блюз, ты во мне как боль, Как ожог. Сан-Луи блюз, Захлебывается рожок. А вы сидите и слушаете, и с меня не Сводите глаз. Вы платите деньги и слушаете, и с меня не Сводите глаз. Вы жрете, пьете и слушаете, и с меня не Сводите глаз. И поет мой рожок про дерево, на котором я Вздерну вас. Дас, Das. Я никому не желаю зла. Не умею. Я просто не знаю, как это делается. Януш Корчак, Дневник. Уходят из Варшавы поезда, и все пустее гетто, Все темней. Глядит в окно чердачная звезда. Гудят всю ночь, прощаясь, поезда. И я прощаюсь с памятью моей. Цыган был вор, цыган был врун, Но тем милей вдвойне он трогал семь певучих струн. И улыбался мне и говорил: "Учи, Сынок, учи цыганской счет. Семь дней недели создал Бог, семь струн гитары Черт. И он ведется неспроста тот хитрый счет. Пойми, ведь даже радуга и та из тех же, Из семи цветов". Осенней медью город опален, а я хранитель всех его Чудес. Я неразменным одарен рублем. Мне ровно дважды семь, и я влюблен во всех Дурнушек и во всех принцесс. Осени меня своим крылом, город детства с Тайнами неназванными. Счастлив я, что и в беде, в праздновании был Слугой твоим и королем. Я старался сделать все, что мог. Не просил судьбу ни разу: "Высвободи!" И скажу на самой смертной исповеди, Если есть на свете детский Бог: Все я, Боже, получил сполна. Где, в которой расписаться ведомости? Об одном прошу: Спаси От ненависти, Мне Не причитается она. И вот я врач, и вот военный год. Мне семью пять, а веку семью два. Во возе госпитальном кровь и пот. И кто-то, помню, бредит и поет печальные странные Слова: "Гори, гори, Моя звезда, Звезда любви Приветная. Ты у меня Одна заветная, Другой не будь". Ах, какая в тот день приключилась беда. По дороге, затопленной по лесу, чтоб проститься со Мною, с чужим навсегда, ты прошла пограничную Полосу. Не могли мы понять в том году роковом Что беда эта станет пощадою. Принявшее знамя пустым рукавом над платформой Качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима, И чужая, и все-таки близкая. Шла французская фильма в дрянном синема, Барахло торговали австрийское. Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, мы с тобою сидели И пили коньяк, и жевали засохшее яблоко. И в молчаньи мы знали про нашу беду и Надеждою не тешились гиблою. И в молчаньи мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою. Умру ли я, И над могилою Гори, сияй. Уходят из Варшавы поезда, и скоро наш черед, Как ни крути. Ну что ж, гори, гори, моя звезда, Моя шестиконечная звезда, гори на Рукаве и на груди. А кликнет эхо давним прозвищем и ляжет снег покровом Пряничным, когда я снова стану маленьким, А мир опять большим и праздничным, Когда я снова стану облаком, когда я снова стану Зябликом, когда я снова стану маленьким и снег опять Запахнет яблоком, меня снесут с крылечка Сонного, и я проснусь от скрипа санного, Когда я снова стану маленьким и мир чудес Открою заново. Звезда в окне И на груди звезда, И не поймешь, которая ясней. А я устал, И, верно, неспроста гудят всю ночь, Прощаясь, поезда. И я прощаюсь с памятью моей. А еще была у нас в доме сирот девочка Надя. После тяжелой болезни она лишилась Употребления ног. Она не могла ходить. Зато она великолепно рисовала. Мы любили ее рисунки. Она часто рисовала наш флаг. Флаг дома сирот Золотой клевер на зеленом поле, символ детства. Она рисовала и сочиняла песенки. Вот одна из них песенка безногой девочки Нади про Кораблик. Я кораблик клеила из цветной бумаги, Из коры и клевера с клевером на флаге. Он зеленый, розовый, он смолистых Ка-а-апель, клеверный, березовый, Славный мой кораблик, Славный мой кораблик. А когда забулькают ручейки весенние, В облаках дальнею дорогою, синевой морской Поплывет кораблик мой к острову Спасения, Где ни войн, ни выстрелов, Солнце И покой. Я кораблик ладила, пела, словно зяблик. Зря я время тратила. Сгинул мой кораблик не в грозовом отблеске, В буре, урагане. Попросту при обыске Смяли Сапогами, Смяли Сапогами. Но когда забулькают ручейки весенние, В облаках приветственно протрубит журавль к Солнечному берегу, К острову спасения Чей-то Обязательно Доплывет Корабль. Когда вы будете вспоминать имена героев, Не забудьте, пожалуйста, я очень прошу вас, Не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадера, Инвалида войны. Он служил сторожем у нас в доме Сирот и был, и был у нас во дворе Весной сорок второго года убит польскими полицаями. Он убирал наш бедный двор, когда они пришли. И странен был их разговор, как на краю земли, Как разговор у той черты, где только нет и Да. Они ему сказали: "Ты, а ну иди сюда". Они спросили: "Ты поляк?" И он сказал: "Поляк". Они спросили: "Как же так?" Он сказал: "Вот так". "Но ты ж, кутяпа, и хочешь жить. Зачем же, черт возьми, ты в гетто нянчишься как Жид с жидовскими детьми? К чему, сказали, тром-пом-пом, К чему такая спесь? Пойми, сказали, Польша там". А он ответил: "Здесь. И здесь она, и там она, она везде одна, Моя несчастная страна". Прекрасна страна. И вновь спросили: "Ты поляк?" Сказал: "Поляк". "Ну что ж, сказали, значит, так!" И он ответил: "Так". "Ну что ж, сказали, кончен бал". Скомандовали: "Пли!" И прежде чем он сам упал, Упали костыли. И прежде чем пришли покой и сон, И тишина, Он помахать успел рукой, глядевшим из окна. О, дай мне, Бог, конец такой: всю боль Испив до дна, в свой смертный миг Махнуть рукой глядящим из окна. А потом наступил такой день, когда дому сирот и Детям, и воспитателям было приказано явиться с Вещами на площадь у Гданьского вокзала. Наушлякплатц так называлась при немцах площадь у Гданьского вокзала. Эшелон уходит ровно в полночь. Паровоз, балбес, пыхтит: "Шолом!" Вдоль перрона строем встала сволочь, Сволочь провожает эшелон. Эшелон уходит ровно в полночь, Эшелон уходит прямо в рай, как мечтает поскорее Сволочь донести, что Польша юден фрай. Юден фрай Варшава, Познань, Краков, Весь протекторат из края в край. Черной чертовне паучьих знаков ныне и вовеки Юден фрай. А на Аушлякплатце у вокзала гетто ждет устало, Чей черед. И гремит последняя осанна. Лаем полицая. Дом сирот. Шевелит губами переводчик. Глотка пересохла, грудь в тисках. Но уже поднялся старый Корчак с девочкою Надей на Руках. Знаменосец, козырек с заломом, Чубчик вьется, словно завитой, И горит на знамени зеленом клевер, Клевер, клевер золотой. Два горниста поднимают трубы. Знаменосец выпрямил древко. Детские обветренные губы запевают гордо И легко: наш славный поход начинается просто: От Старого места до Гданьского моста и дальше с Песней, построившись по росту, К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту, По Гданьскому мосту, по улицам Гданьска, По улицам Гданьска Шагают девчонка Марыся и Даска. А маленький Боря, а рыженький Боря застыл Потрясенный у края прибоя, у края. Пахнет морем теплым и соленым, Вечным морем и людской тщетой. И горит на знамени зеленом клевер, Клевер, клевер золотой. Мы идем по четверо ведани сквозь кордон эсэсовских Ворон. Дальше начинается предание, дальше мы выходим на Перрон, и бежит за мною переводчик, Робко прикасается к плечу: "Вам разрешено остаться, Корчак". Если верить сказке, Я молчу. К поезду, к чугунному парому я веду Детей, как на урок. Надо вдоль вагонов по перрону, вдоль, А мы шагаем поперек. Рваными ботинками бряцая, мы идем не вдоль, А поперек. И берут, смешавшись, полицаи кожаной рукой Под козырек. И стихает плач в аду вагонном. И над всей прощальной маятой пламенем на знамени Зеленом клевер, клевер, клевер золотой. Может, в жизни было по-другому, Только эта сказка вам не врет. К своему последнему вагону, к своему Чистилищу-вагону, к пахнущему хлоркою Вагону с песнею подходит дом сирот. По улицам Лодзи, по улицам Лодзи шагают ужасно Почтенные гости. Шагают мальчишки, шагают девчонки, И дуют в дуделки, крутят трещотки, И крутят трещотки. Ведут нас дороги и шляхи, и тракты в снега Закопане, где синие Татры, на белой вершине Зеленое знамя и вся наша медная Польша под нами, Вся медная Польша. И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению. Эшелон Варшава-Треблинка задолго до назначенного Часа, случай совершенно невероятный, Тронулся в путь. Вот и кончена песня, вот и смолкли Трещотки, Вот и скорчено небо В переплете решетки. И в державе своей под вагонную Тряску Сочиняет король Угомонную скааазку. И там начнем, благословясь. Лет сто тому назад в своем дворце неряха князь Развел везде такую грязь, что был и сам не Рад. И как-то очень рассердясь, Призвал он маляра. "А не пора ли, молвил князь, закрасить краской эту Грязь?" Маляр сказал: "Пора, давно пора, Вельможный князь, давным-давно пора". И стала грязно-белой грязь. И стала грязно-желтой грязь. И стала грязно-синей грязь под кистью Маляра. А потому, что грязь есть грязь, Какой ты цвет ее ни крась. Нет, некстати была эта сказка, Некстати. И молчит моя милая чудо-держава. А потом неожиданно голосом Нати невпопад говорит: "До свидания, Варшава". И тогда, как стучат колотушка о шпалу, Застучали сердца колотушка о шпалу, Загудели сердца: "Мы вернемся в Варшаву, Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву". По вагонам, подобно лесному пожару, Из вагона в вагон, от состава к составу, Как присяга гремит: "Мы вернемся в Варшаву, мы вернемся, вернемся, Вернемся в Варшаву. Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом, Пусть тела превратятся в горючую лаву, Но дождем, но травою, но ветром, Но пеплом мы вернемся, вернемся, Вернемся в Варшаву". А мне-то, а мне что делать? И так мое сердце в клочья. Я в том же трясусь вагоне и в том Же горю пожаре. Но из года семидесятого я вам кричу: "Пан Корчак, не возвращайтесь! Вам страшно будет в этой Варшаве. Землю отмыли добела. Нету ни рвов, ни кочек. Гранитные обелиски твердят о бессмертной славе, Но слезы и кровь забыты. Поймите это, пан Корчак, и не возвращайтесь. Вам стыдно будет в этой Варшаве". Дали зрелище хлеба, взяли Вислу и Татры, Землю, море и небо. Все, мол, наше. А так ли? Дня осеннего пряжа с вещим зовом кукушки. Ваше? Врете, не ваше. Это осень Костюшки. Небо в пепле и саже от фабричного дыма. Ваше? Врете, не ваше. Это небо Тувима. Сосны, гордые стражи, там, над Балтикой Пенной. Ваши? Врете, не ваши. Это сосны Шопена. Беды плодятся весело. Радость в слезах и в корчах. И много ль мы видели радости на маленьком нашем Шаре? Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак, Не возвращайтесь. Вам нечего делать в этой Варшаве. Балясничают гомункулусы, геройские рожи корчат, Рвется к нечистой власти орава речистой Швали. Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак, Не возвращайтесь. Вы будете чужеземцем В вашей родной Варшаве. А по вечерам все так же играет музыка. Музыка, музыка, как ни в чем не бывало. Сент-Луи блюз, ты во мне как боль, Как ожог. Сент-Луи блюууз захлебывается рожок. На пластинках моно и стерео горячей признаний в Любви поет мой рожок про дерево там, На родине, в Сент-Луи. Над землей моей отчей выстрелы. Пыльной ночью все бах да бах. Но гоните монету, мистеры, и за выпивку, И за баб. Еще ну прямо комедия. А еще за вами должок. Выкладывайте последний за то, что поет рожок. А вы сидите и слушаете, и с меня не Сводите глаз. Вы платите деньги и слушаете, и с меня не Сводите глаз. Вы жрете, пьете и слушаете, и с меня не Сводите глаз. И поет мой рожок про дерево, на котором я Встерну вас. Дас, Дас. Я никому не желаю зла. Не умею. Я просто не знаю, как это делается. Как я устал повторять бесконечно все то же и То же. Падать и вновь на своя Возвращаться круги. Я не умею молиться. Прости меня, Господи Боже. Я не умею молиться. Прости меня. И помоги.