Баллада о вечном огне

Длинная песня, по-моему, я в прошлый раз не пел. Значается она "Баллада о вечном огне". Мне рассказывал мой польский знакомый, Что В Освенциме на аппельплац, когда вызывали очередную Партию заключенных для отправки в газовые камеры, Оркестр, тоже из заключенных, Играл старую еврейскую песенку Tumbala-lai-ka. И однажды тот же самый оркестр на том же Самом аппельплаце сыграл песню Czerwone maki na Monte Cassino, Песню польского сопротивления, которая, Кстати, стала потом гимном польского сопротивления. Итак, "Баллада о вечном огне" длинная песня, Вот мы на ней и закончим. Неизвестный, увенчанный славою бранной, Удалец, молодец или горе-провидец, И склоняют колени под гром барабанный Перед этой загадкою Главы правительств. Над немыми могилами воплем Надгробьем, Но порою надгробья не суть, а подобия, Но порой вы не боль, А тщеславье храните, Золоченые буквы на черном граните. Все ли, браток, спето? Все ли навек с болью? Слышишь, труба в гетто Мертвых зовет к бою. Пой же, труба, пой же, Пой о моей Польше, Пой о моей маме, Там, В выгребной яме. Tumbala-bala, Tumbala-bala, tumbala-lai-ka, Tumbala-bala, tumbala-bala, tumbala-lai-ka, Tumbala-lai-ka, шпила-балалайка. Рвется и плачет сердце мое. Помнишь, как шел ошалелый паяц перед шеренгой на Аппельплац? Tumbala-lai-ka, шпила-балалайка. В газовой камере мертвые в пляс. А купцы приезжают в Познань, покупают меха И мыло. Подождите, пока не поздно, не забудьте, Как это было, Как нас черным огнем косило В той последней слепой атаке. Maki, maki na Monte Cassino. Как мы падали в эти маки, А на ярмарке все красиво. Шелестят то рубли, то марки. Maki, maki na Monte Cassino. Ах, как вы почернели, маки... Но зовет труба в рукопашный и Приказывает: "Воюйте!" Пой же, пой нам о самой страшной, Самой твердой мире валюте. Tumbala-bala, Tumbala-bala, tumbala-lai-ka, Tumbala, tumbala, Tumbala-lai-ka, Tumbala-lai-ka, шпила-балалайка. Рвется и плачет сердце мое. А еще В мазурочке, то шагом, то ползком, Отправились два урочки в поход за языком. В мазурочке, в мазурочке на Фабрина усы, За тихари в подсумочке трофейные часы. Мы пьем, гуляем в Познани три ночи и три Дня. Ушел он неопознанный, засек патруль Меня. Ой, зори березовые, Закаты, анилин, пошли мои Кирзовые на город, на Берлин. Грома гремят басовые на линии огня, Идут мои кирзовые, да только без меня. Там у речной излучины зеленая кровать, Где спит солдат обученный, обстрелянный, Обученный стрелять убивать. Среди пути прохожего последний мой постой. Лишь нету, как положено, дощечки со звездой. Ты не печалься, мама родная, ты спи спокойно, Почивай. Прости-прощай, разведка Ротная, Товарищ Сталин, прощавай! Ты не кручинься, мама родная. Как говорят, судьба слепа. И может статься, что народная не зарастет ко мне Тропа. А еще Где бродили по зоне КЭРы, Где под снегом искали гнилые коренья, Перед этой землей Никакие премьеры, Подтянувши штаны, Не преклонят колени. Над сибирской Окою, Над Камой, Над Обью Ни знамен, ни венков Не положат к надгробью. Лишь как вечный огонь, Как нетленная слава Штабеля, штабеля, Штабеля лесосплава. Позже выходят, позже, Счеты сведены с болью. Пой же, труба, Пой же, Пой и зови к бою. Медною всей плотью Пой, пой про мою потьму, Пой о моем брате. Там в ледяной пади. Ах, как зовет Эта горькая медь! Встать, чтобы драться, Встать, чтобы сметь. Тум балалайка, Шпил балалайка С песней, песней, под которой шли вы на смерть. Тум бала бала, тум бала бала, Тум балалайка, тум бала бала, тум бала Бала, тум балалайка, Тум балалайка, шпил балалайка. Рвется и плачется Сердце Мое.