Песня о сумасшедшем доме (зима 1965/1966)

Сказал себе я: "Брось писать!" Но руки сами просятся. Ох, мама моя родная, друзья любимые! Лежу в палате, косятся, не сплю боюсь, Набросятся. Ведь рядом психи тихие, Неизлечимые. Бывают психи разные: не буйные, Но грязные. Их лечат, морят холодом, Их санитары бьют. И вот что удивительно: все ходят без смирительно. И то, что мне приносится, всё психи эти жрут. Куда там Достоевскому с записками известными! Увидел бы покойничек, как бьют, Обдверил бы. И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь Убогую. Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы. Вот это мука! Плюй на них. Они ж ведь, сука, буйные. Все норовят меня лизнуть. Ей-богу, нету сил. Вчера в палате номер семь один свихнулся насовсем. Кричал: "Даёшь Америку!" И санитаров бил. Я не желаю славы. И пока я в полном здравии, Рассудок не померк ещё. И это впереди. Вот главврачиха женщина, пусть тихо, Но помешана. Я говорю: "Сойду с ума". Она мне: "Подожди". Я жду, но чувствую уже, хожу по лезвию ножа. Забыл алфавит, падежей припомнил только два. И я прошу моих друзья, чтоб кто бы их Бы ни был я, забрать его, ему, Меня отсю-до-го!