Евгений Онегин 35-44

Что ж мой Онегин? Полусонный В постелю с бала едет он А Петербург неугомонный Уж барабаном пробужден Встает купец, идет разносчик, На биржу тянется извозчик, С кувшином охтенка спешит, Под ней снег утренний хрустит Проснулся утра шум приятный Открыты ставни трубный дым Столбом восходит голубым, И хлебник, немец аккуратный, В бумажном колпаке, не раз Уж отворял свой васисдас Но, шумом бала утомленный И утро в полночь обратя, Спокойно спит в тени блаженной Забав и роскоши дитя Проснется за полдень, и снова До утра жизнь его готова, Однообразна и пестра И завтра то же, что вчера Но был ли счастлив мой Евгений, Свободный, в цвете лучших лет, Среди блистательных побед, Среди вседневных наслаждений? Вотще ли был он средь пиров Неосторожен и здоров? Нет рано чувства в нем остыли Ему наскучил света шум Красавицы не долго были Предмет его привычных дум Измены утомить успели Друзья и дружба надоели, Затем, что не всегда же мог Beef-stеаks и страсбургский пирог Шампанской обливать бутылкой И сыпать острые слова, Когда болела голова И хоть он был повеса пылкой, Но разлюбил он наконец И брань, и саблю, и свинец Недуг, которого причину Давно бы отыскать пора, Подобный английскому сплину, Короче русская хандра Им овладела понемногу Он застрелиться, слава богу, Попробовать не захотел, Но к жизни вовсе охладел Как Child-Harold, угрюмый, томный В гостиных появлялся он Ни сплетни света, ни бостон, Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, Ничто не трогало его, Не замечал он ничего Причудницы большого света! Всех прежде вас оставил он И правда то, что в наши лета Довольно скучен высший тон Хоть, может быть, иная дама Толкует Сея и Бентама, Но вообще их разговор Несносный, хоть невинный вздор К тому ж они так непорочны, Так величавы, так умны, Так благочестия полны, Так осмотрительны, так точны, Так неприступны для мужчин, Что вид их уж рождает сплин И вы, красотки молодые, Которых позднею порой Уносят дрожки удалые По петербургской мостовой, И вас покинул мой Евгений Отступник бурных наслаждений, Онегин дома заперся, Зевая, за перо взялся, Хотел писать — но труд упорный Ему был тошен ничего Не вышло из пера его, И не попал он в цех задорный Людей, о коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу И снова, преданный безделью, Томясь душевной пустотой, Уселся он — с похвальной целью Себе присвоить ум чужой Отрядом книг уставил полку, Читал, читал, а все без толку Там скука, там обман иль бред В том совести, в том смысла нет На всех различные вериги И устарела старина, И старым бредит новизна Как женщин, он оставил книги, И полку, с пыльной их семьей, Задернул траурной тафтой