Ко всему

Ко всему. Нет, Это неправда. Нет! И ты, Любимая, за что? За что же? Хорошо. Я ходил, я дарил цветы. Я ж из ящика не выкрал серебряных ложек. Белый Зашатался с пятого этажа. Ветер щеки ожег, улица клубилась, Визжа и ржа, похотливо взлазил рожок на рожок. Вознес над суетой столичной одури строгое древних Икон Чело. На теле твоем, как на смертном одре, Сердце Ни кончила. В грубом убийстве не пачкала рук ты. Ты уронила только в мягкой постели. Он фрукты, вино на ладони ночного столика. Любовь только в моем воспаленном мозгу была. Ты Глупой комедии остановите ход. Смотрите, срываю игрушки лады. Я Величайший Дон Кихот. Помните под ношей креста Христос секунду устал и Стал толпа. Морала, морала. Правильно каждого, кто об отдыхе взмолится, Оплюй в его весеннем дне. Армии подвижников обреченным добровольцам от Человека пощады нет. Довольно теперь, клянусь моей языческой силою, Дайте любую красивую, юную душу, Не растрачу и в сердце насмешку плюну ей. Око за око! Все вы вместе в тысячу грачей, В каждое ухо вой. Вся земля каторжник с наполовину выбритой солнцем Головой. Око за око. Убьете, похороните, выроюсь. Об камень обточатся зубов ножи еще. Собакой забьюсь под нары казарм. Буду бешеный вгрызаться в ножища, Пахнущие потом и базаром. Ночью вскочите. Я звал. Белым быком возрос над землей. Ууу! Ярма замучена, шея язва над язвой, Смерчем мух. Лосем обернусь, в провода впутаю голову Ветвистую с налитыми кровью глазами. Да, да, да, да. Око за око. Убьете, похороните, выроюсь. Об камень обточатся зубов ножи еще. Собакой забьюсь под нары казарм. Буду бешеный вгрызаться в ножища, Пахнущие потом и базаром. Ночью вскочите. Я звал. Белым быком возрос над землей. Ууу! Ярма замучена, шея язва над язвой, Смерчем мух. Лосем обернусь, в провода впутаю голову Ветвистую с налитыми кровью глазами. Да, затравленным зверем над миром выстою. Не уйти человеку. Молитва у рта. Лег на плиты, просящий грязи он. Я возьму. Я возьму, намалюю на царские Врата, на Божьем лике рази, на солнце лучей не Кинь. Иссохните реки, жажду утолить не дав ему, Чтоб тысячами рождались мои ученики трубить с Площадей анафему. Иии когда, наконец, на веков верхистов Последний выйдет день им, в черных душах убийц и Анархистов зажгись кровавым видением. Светает, все шире разверзается небо рот. Ночь пьет за глотком глоток. Он отток, он зарево, отток он, Жар течет, отток он, густое солнце льется на спящий Город. Святая месть моя опять над уличной пылью Ступенями строк ввысь поведи. До края полное сердце вы-- Фруктовый моей Великой души. И когда наконец на веков верхистов последний Выйдет день, в черных душах убийц и анархистов Зажгись кровавым видением, святая, Все шире разверзается в небо рот. Ночь пьет за глотком глоток, он отток, Он зарево, отток, он жар течет, Отток, он густое солнце льется на спящий город. Святая месть моя опять над уличной пылью Ступенями строк ввысь поведи. До края полное сердце вылью в исповеди. Грядущие люди, кто вы? Вот я, весь болью ушит, вам завещаю я сад Фруктовый моей Великой души.