Виолончелью по унитазу

Телевизор, читаешь интернет. Там на все лады война, убийства, Кровь. Думаешь, в какой же страшной я живу стране, Состоящей из убийц, насильников, Воров? Выбросил антенну. Мне не нужно новостей, где свобода слова проповедует Агрессию. Видно, мы из разных абсолютно плоскостей, Что их этой правдой откровенно брезгую. Мммбе. Некий идеолог мне навязывает страх, Чтобы жил с оглядкой к окружающему миру, Поклонялся тем, кто восседает на верхах. Эх! А иначе просто в одночасье вымру. Мой окрепший разум, да и тот не в силах Совладать с желанием припрятать огнестрел. Если бы меня в Союзе так растили, То сейчас бы точно я в аду уже горел. Ааа! Говорят, как губка впитывают дети все, Что ненавязчиво сознание душит. А в моем счастливом детстве под запретом было все, Что может психику мою нарушить. Эх, я не видел крови, трупов, разлагающихся тел. Я не знал о наркоте намеком, близко даже. Я хотел быть тем, кто в космос полетел, А не тем, кто воровством богатство нажил. Мммы смотрели фильмы о добре и правде. Если бы тогда про однополую любовь хоть один артист Бы вякнул на эстраде, ммм сразу был бы заперт На пожизненный засов. И сидел бы, сука, там и предавался всем своим Фантазиям и гнусти через край. Он бы только зэками звездою назывался, Что приходит ночью унитазы драить. Так. Можно ли представить, мы гуляли смело до глубокой Ночи малыми детьми, когда по телеку растерзанное Тело нам не новости ли два канала СМИ. Даже безобидное словечко "дура" можно было редко Слышать среди фраз, потому что справедливая Советская цензура удаляла эту маленькую грязь, Гря-грязь. Там не просто так обидеть Человека можно было безнаказанно словцом. Максимум, что можно наскрести там по сусекам, Как один другого называет подлецом. А теперь вот что, Комедианты, не стыдно матом крикнуть наживы ради. Слуги и рабы заморской пропаганды, Вас бы сечь на площади публично надо глядя. Секс, разврат выращивают племя с напрочь Атрофированным чувством сострадания. И уже моих вот внуков поколение обречено Расплачиваться наказанием. Они ведь крошка Бог, он видит это, Как нынешнею человечей сворой переступаются легко Его запреты, как мир погряз в очередной Гоморре. Какую тьму вся эта вседозволенность внушает мне, Да что там каждому из нас. Я не берусь судить, я не судья. Но вот доколе нам терпеть насилие и ненависти Власть? И что теперь уже высокою моралью мы Прикрываем развращенными умами? У космоса свои закономерные спирали, И там решается, что Делать с нами, с нами всеми. Лежим, как Муромцы, уж долго на печах. В России злу, надеюсь, не прижиться. Уж слишком сильно памятью в веках все то, Что не позволит под врожденное Ложиться.