Из разной ткани

Нас шили по разным меркам, кроили из лоскутов. Была она летом терпким, я осенью в сто ветров. Она золотым закатом, а я серебром луны. Ромашкой она и мятой, я звездочкой белены. Была я любого строже, она же любой нежней. Сказала на смертном ложе мне бабка: "Смотри за ней". И я все глядела строго, но как от судьбы Сбежишь? Однажды она к порогу, смеясь, привела чужих. С чужими она сбежала, покинула отчий дом. Пчелиным была я жалом, она мотылька крылом. И так мотыльком летела к манившим ее огням. Снежинкой растаять белой и бросить в снегах меня. Ее и саму бросали единожды, дважды, Три. Уж раз я была из стали, то ей Повезло внутри хрустальной почти родиться. И, хрупкая, как стекло, была она певчей птицей, А я соколицей злой. Была она птицей певчей, мой маленький свиристель. Искала любви навечно, ее волокли в постель. Искала тепла и ласки, ей крылья пытались сжечь. У маленькой Златовласки откуда возьмется меч? У мяты, ромашки лета откуда возьмется злость, Обидчикам чтоб ответить? Трудно же ей пришлось. Но письма она писала: "Все в норме, а ты Там как?" А я-то ветра и скалы, Луна, белена и мак. И строгость, и гнев, сутулость и горький изгиб Бровей. Однажды она вернулась, Бегущая по траве, разбитая на осколки, Промерзшая до кости. И взгляд из-под светлой челки, и сотня потерь в Горсти. Привыкла уже к разлуке, Что дальше всегда больней. Я ей протянула руки и молча шагнула к ней. Обнявшись, вода живая и маковый горький яд друг Друга перетекают и крепче стены стоят. Обнявшись, босое лето и рыжий осенний хмель, Безжалостность арбалета и певчий мой свиристель Стоят, ничего не слыша и даже дышать забыв. А небо висит над крышей, все в звездочках голубых, Похожих на фейерверки из самых волшебных снов. Нас шили по разным меркам, кроили из лоскутов, Из разных воспоминаний, из плохо и хорошо. Нас сшили из разной ткани С одной на двоих душой.