Эх, прокачу, Чт. 4

Глава четвертая: обыкновенный чемоданишко. Человек без шляпы, в серых парусиновых брюках, Кожаных сандалиях, надетых по-монашески на босу Ногу, и белой сорочке без воротничка, Пригнув голову, вышел из низенькой калитки дома Номер шестнадцать. Очутившийся на тротуаре, Выложенном голубоватыми каменными плитами, Он остановился негромко сказал: "Сегодня пятница. Значит, опять нужно идти на вокзал". Произнеся эти слова, человек в сандалиях быстро Обернулся. Ему показалось, что за его спиной стоит Гражданин с цинковой мордой и соглядатая. Но малая Касательная улица была совершенно пуста. Июньское утро еще только начинало формироваться. Акации подрагивали, роняя на плоские камни холодную Оловянную росу. Уличные птички отщелкивали какую-то веселую Дребедень. В конце улицы, внизу, За крышами домов пылало литое тяжелое море. Молодые собаки, печально оглядываясь и стуча Когтями, взбирались на мусорные ящики. Час дворников уже прошел. Час молочниц еще не начинался. Был тот промежуток между пятью и шестью часами, Когда дворники, вдоволь намахавшись колючими Метлами, уже разошлись по своим шатрам. В городе светло, чисто и тихо, как в Государственном Банке. В такую минуту хочется плакать и верить, Что простокваша на самом деле полезнее вкуснее Хлебного вина. Но уже доносится далекий гром. Это выгружаются из дачных поездов молочницы с Бидонами. Сейчас они бросятся в город и на площадках Черных лестниц затеют обычную свару с домашними Хозяйками. На миг покажутся рабочие с кошельками и Тут же скроются в заводских воротах. Из фабричных труб грянет дым, а потом, Подпрыгивая от злости на ночных столиках, Зальются троечным звоном мириады будильников фирмы "Павел Буре", потише треска точной механики, Позвонче и замычат спросонок советские служащие, Падая с высоких девичьих кроваток. Час молочниц окончится, наступит час служивого люда. Но было еще рано. Служащие еще спали под своими фикусами. Человек в сандалиях прошел весь город, Почти никого не встретив на пути. Он шел под акациями, которые в Черноморске несли Некоторые общественные функции. На одних висели синие почтовые ящики с ведомственным Гербом, конверты "Молния", к другим же были Прикованы жестяные лоханочки с водою для собак. На Приморский вокзал человек в сандалиях прибыл в ту Минуту, когда оттуда выходили молочницы. Больно ударившись несколько раз об их железные Плечи, он подошел к камере хранения ручного багажа и Предъявил квитанцию. Багажный смотритель с Неестественной строгостью, принятой только на Железных дорогах, взглянул на квитанцию и тут же Выкинул предъявителю его чемодан. Предъявитель, в свою очередь, расстегнул кожаный Кошелечек, со вздохом вынул оттуда десятикопеечную Монету и положил ее на багажный прилавок, Сделанный из шести старых, отполированных локтями Рельсов. Очутившись на вокзальной площади, Человек в сандалиях поставил чемодан на мостовую, Заботливо оглядел со всех сторон и даже потрогал Рукой его белый портфельный замочек. Это был обыкновенный чемоданишко, Состряпанный из дерева и оклеенный искусственной Фиброй. В таких вот чемоданишках пассажиры помоложе содержат Нитяные носки "Sketch", две перемены толстовок, Один волосодержатель, трусики, Брошюру "Задачи комсомола в деревне" и три крутых Сдавленных яйца. Кроме того, в углу обязательно Находится комок грязного белья, завернутый в газету "Экономическая жизнь". Пассажиры постарше хранят в таком чемодане полный Пиджачный костюм и отдельно к нему брюки из Клетчатой материи, известные под названием "Столетие Одессы", подтяжки на роликах, домашние туфли с Язычками, флакон тройного одеколона и белое Марсельское одеяло. Надо заметить, что и в этом случае в углу Имеется кое-что, завернутое в "Экономическую жизнь", Но это уже не грязное белье, а бледная вареная Курица. Удовлетворившись беглым осмотром, Человек в сандалиях подхватил чемодан и влез в белый Тропический вагон трамвая, доставивший его на другой Конец города, к Восточному вокзалу. Здесь его действия были прямо противоположны тому, Что он проделал только что на Приморском вокзале. Он сдал свой чемодан на хранение и получил квитанцию От великого багажного смотрителя. Совершив эти странные эволюции, Хозяин чемодана покинул вокзал как раз в то время, Когда на улицах уже появились наиболее примерные Служащие. Он вмешался в их нестройные колонны, После чего костюм его потерял всякую оригинальность. Человек в сандалиях был служащим, а служащие в Черноморске почти все одевались по неписаной моде: Ночная рубашка с закатанными выше локтей рукавами, Легкие сиротские брюки, те же сандалии или Парусиновые туфли. Никто не носил шляп и картузов. Изредка только попадалась кепка, А чаще всего черные, дыбом поднятые патлы, А еще чаще, как дыня на баштане, Мерцала загоревшая от солнца лысина, На которой очень хотелось написать химическим Карандашом какое-нибудь слово. Учреждение, в котором служил человек в сандалиях, Называлось Геркулес и помещалось в бывшей гостинице. Вертящиеся стеклянные двери с медными пароходными Поручнями втолкнуло его в большой вестибюль из Розового мрамора. В заземленном лифте помещалось бюро справок. Оттуда же выглядывало смеющееся женское лицо. Пробежав по инерции несколько шагов, вошедший Остановился перед стариком швейцаром в фуражке с Золотым зигзагом на околыше и молодецким голосом Спросил: "Ну что, старик, в крематорий пора?" "Пора, батюшка", ответил швейцар, Радостно улыбаясь, "в наш советский колумбарий". Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась полная готовность хоть Сейчас предаться огненному погребению. В Черноморске собирались строить крематорий в Соответствующем помещении для гробовых урн, То есть колумбарий, с соответствующим помещением для Гробовых урн, то есть колумбарием. И это новшество со стороны кладбищенского подотдела Почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова крематорий и Колумбарий, а может быть, особенно забавляла их сама Мысль о том, что человека можно сжечь как полено. Но только они приставали ко всем старикам и старухам В трамваях и на улицах с криками: "Ты куда, старушка, прешься? В крематорий торопишься?" Или: "Пропустите старичка вперед, Ему в крематорий пора". И удивительное дело, идея огненного погребения Старикам очень понравилась. Так что веселые шутки вызывали у них полное Одобрение. И вообще разговоры о смерти, Считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, Стали котироваться в Черноморске наравне с Анекдотами из еврейской, кавказской жизни и вызывали Всеобщий интерес. Обогнув помещавшуюся в начале гостиницы голубую Мраморную девушку, которая держала в поднятой руке Электрический факел, и с неудовольствием взглянув на Плакат "Чистка Геркулеса начинается", Далой заговор молчания и круговую поруку, Служащий поднялся на второй этаж. Он работал в финансово-счетном отделе. До начала занятия оставалось еще пятнадцать минут, Но за своими столами уже сидели Сахарков, Дрейфус, Тезоименицкий, Музыкант, Чивожевская, Кукушкин, Борис Оклепский и Лапидус-младший. Чистки они нисколько не боялись, в чем неоднократно Заверяли друг друга, но в последнее время почему-то Стали приходить на службу как можно раньше. Пользуясь немногими минутами свободного времени, Они шумно переговаривались между собой. Голоса их гудели в огромном зале, Который в былое время был гостиничным рестораном. Об этом напоминали потолок в резных дубовых кессонах И расписные стены, где с ужасающими улыбками Кувыркались менады, наяды и дриады. "Вы слышали новость, Корейко?" Спросил вошедшего Лапидус-младший. "Неужели не слышали? Ну, вы будете поражены". "Какая новость? Здравствуйте, товарищи", произнес Корейко. "Здравствуйте, Анна Васильевна". "Вы даже себе представить не можете", с Удовольствием сказал Лапидус-младший. "Бухгалтер Берлага попал в сумасшедший дом". "Да что вы говорите? Берлага? Ведь он же нормальнейший человек". "До вчерашнего дня был нормальнейший, А с сегодняшнего дня стал ненормальнейшим", Вступил в разговор Борис Охлебский. "Это факт. Мне звонил его шурин. У Берлаги серьезнейшее психическое заболевание Расстройство пяточного нерва". "Надо только удивляться, что у нас у всех нет Еще расстройства этого нерва", зловеще заметил Старик Кукушкинд, глядя на сослуживцев сквозь Овальные никелированные очки. "Не каркайте, сказала Чивожевская. Вечно он тоску наводит". "Все-таки жалко Берлагу", отозвался Дрейфус, Повернувшись на своем винтовом табурете лицом к Обществу. Общество молчаливо согласилось с Дрейфусом. Один только Лапидус-младший загадочно усмехнулся. Разговор перешел на тему о поведении душевнобольных. Заговорили о маньяках. Рассказано было несколько историй про знаменитых Сумасшедших. "Вот у меня, воскликнул Сахарков, Был сумасшедший дядя, который воображал себя Одновременно Авраамом, Исааком и Иаковом. Представляете себе, какой шум он поднимал?" "Надо только удивляться, жестяным голосом сказал Старик Кукушкинд, неторопливо протирая очки и полы Пиджака. Надо только удивляться, Что мы все еще не вообразили себя Авраамом, Старик засопел, Исааком". "И Иаковом?" Насмешливо спросил Сахарков. "Да, и Иаковом, внезапно завизжал Кукушкинд. И Иаковом, именно Иаковом. Живешь в такое нервное время. Вот когда я работал в банкирской конторе Сикоморский И Цесаревич, тогда не было никакой чистки". При слове чистка Лапидус-младший встрепенулся, Взял Корейко об руку и увел его к громадному Окну, на котором разноцветными стеклышками были Выложены два готических рыцаря. "Самого интересного про Берлагу вы еще не знаете", Зашептал он. "Берлага здоров как бык". "Как? Значит, он не в сумасшедшем доме?" Нет, в сумасшедшем. Лапидус тонко улыбнулся. В этом весь трюк. Он просто испугался чистки и решил пересидеть Тревожное время, притвориться сумасшедшим. Сейчас он, наверное, рычит и хохочет. Вот ловкач, даже завидно. У него что же, родители не в порядке? Торговцы чуждый элемент. Да и родители не в порядке, и сам он, Между нами говоря, имел аптеку. Кто же мог знать, что будет революция? Люди устраивались, как могли. Кто имел аптеку, а кто даже фабрику. Я лично не вижу в этом ничего плохого. Кто мог знать? Надо было знать, холодно сказал Корейко. Вот я и говорю, быстро подхватил Лапидус, Таким не место в советском учреждении. И, посмотрев на Корейко расширенными глазами, Он удалился к своему столу. Зал уже наполнился служащими. Из ящиков были вынуты эластичные металлические Линейки, отсвечивающие селедочным серебром, Счеты с пальмовыми косточками, Толстые книги, разграфленные розовыми голубыми Линиями и множество прочей мелкой и крупной Канцелярской утвари. Тезаменицкий сорвал с календаря вчерашний листок. Начался новый день, и кто-то из служащих уже впился Молодыми зубами в длинный бутерброд с бараньим Паштетом. Уселся за свой стол и Корейко. Утвердив загорелые локти на письменном столе, Он принялся вносить записи в контракрентную книгу. Александр Иванович Корейко, один из ничтожнейших Служащих "Геркулеса", был человек в последнем Приступе молодости. Ему было тридцать восемь лет. На красном сургучном лице сидели желтые пшеничные Брови и белые глаза. Английские усики цветом тоже походили на созревший Злак. Лицо его казалось бы совсем молодым, Если бы не грубые ефрейторские складки, Пересекавшие щеки и шею. На службе Александр Иванович вел себя как Сверхсрочный солдат не рассуждал, Был исполнителен, трудолюбив, искателен и туповат. Робкий он какой-то, говорил о нем начальник Финсчета. Какой-то уж слишком приниженный, Преданный какой-то чересчур. Только объявят подписку на займ, Как он уже лезет со своим месячным окладом. Первым подписывается, а весь оклад-то сорок шесть Рублей. Хотел бы я знать, как он существует на Эти деньги. Была у Александра Ивановича удивительная Особенность: он мгновенно умножал и делил в уме Большие трехзначные и четырехзначные числа. Но это не освободило Корейко от репутации туповатого Парня. Слушайте, Александр Иванович, спрашивал сосед, Сколько будет восемьсот тридцать шесть на четыреста Двадцать три? Триста пятьдесят три тысячи шестьсот двадцать Восемь, отвечал Корейко, помедлив самую малость. И сосед не проверял результата умножения, Ибо знал, что туповатый Корейко никогда не Ошибается. Другой бы на его месте карьеру сделал, Говорили и Сахарков, и Дрейфус, И Тезаменицкий, и Музыкант, и Чивожевская, И Борисохлебский, и Лапидус младший, И старый дурак Кукушкинд, и даже бежавший в Сумасшедший дом бухгалтер Берлага. А этот, Шляпа, всю жизнь будет сидеть на своих Сорока шести рублях. И конечно, сослуживцы Александра Ивановича, Да и сам начальник финсчета товарищ Арников, И не только он, но даже Серна Михайловна, Личный секретарша начальника всего "Геркулеса" Товарища Полыхаева, ну, словом, Все были бы чрезвычайно удивлены, Если бы узнали, что Александр Иванович Корейко, Смиреннейший из конторщиков, еще только час назад Перетаскивал зачем-то с одного вокзала на другой Чемодан, в котором лежали не брюки столетия Одессы, Не бледные курицы и не какие-нибудь задачи комсомола В деревне, А десять миллионов рублей в иностранной валюте и в Советских денежных знаках. В тысяча девятьсот пятнадцатом году мещанин Саша Корейко был двадцати трехлетним бездельником из Числа тех, которых по справедливости называют Гимназистами в отставке. Реального училища он не окончил, делом никаким не Занялся, шатался по бульварам и прикармливался у Родителей. От военной службы его избавил дядя, Делопроизводитель воинского начальника, И поэтому он без страха слушал крики Полусумасшедшего газетчика: последние телеграммы, Наши наступают, слава богу, много убитых и раненых, Слава богу! В то время Саша Корейко представлял себе будущее Таким образом: он идет по улице и вдруг у Водосточного желоба, осыпанного цинковыми звездами, Под самой стенкой находит вишневый, Скрипящий, как седло, кожаный бумажник. В бумажнике очень много денег две тысячи пятьсот Рублей, а дальше все будет чрезвычайно хорошо. Он так часто представлял себе, как найдет деньги, Что даже точно знал, где это произойдет на улице Полтавской Победы, в асфальтовом углу, Образованном выступом дома у звездного желоба. Там лежит он, кожаный благодетель, чуть присыпанный Сухим цветом акации в соседстве со сплющенным Окурком. На улицу Полтавской Победы Саша ходил Каждый день, но, к крайнему его удивлению, Бумажника не было Он шевелил мусор гимназическим Стеком и тупо смотрел на висевшую парадного дома Эмалированную дощечку: "Податный инспектор Ю. М. Соловейский". И Саша, ошалело, брёл домой, валился на красный Плюшевый диван и мечтал о богатстве, Оглушаемый ударами сердца и пульсов. Пульсы были маленькие, злые, нетерпеливые. Революция семнадцатого года согнала Корейко с Плюшевого дивана. Он понял, что может сделаться счастливым наследником Незнакомых ему богачей. Он почуял, что по всей стране валяется сейчас Великое множество беспризорного золота, Драгоценностей, превосходной мебели, Картин и ковров, шуб и сервизов. Надо только не упустить минуты и побыстрее схватить Богатство. Но тогда он был еще глуп и молод. Он захватил большую квартиру, владелец которой Благоразумно уехал на французском пароходе в Константинополь, и открыто в ней зажил. Целую неделю он врастал в чужой богатый быт Исчезнувшего коммерсанта, пил найденный в буфете Мускат, закусывая его пайковой селёдкой, Таскал на базар разные безделушки и был немало Удивлён, когда его арестовали. Он вышел из тюрьмы через пять месяцев. От мысли своей сделаться богачом он не отказался, Но понял, что дело это требует скрытности, Темноты и постепенности. Нужно было надеть на себя защитную шкуру. И она пришла к Александру Ивановичу в виде высоких Оранжевых сапог, бездонных синих бриджей и Долгополого френча работника по снабжению Продовольствием. В то беспокойное время всё сделанное руками Человеческими служило хуже, чем раньше. Дома не спасали от холода, еда не насыщала, Электричество зажигалось только по случаю большой Облавы на дезертиров и бандитов. Водопровод подавал воду только в первые этажи, А трамваи совсем не работали. Все же силы стихийные стали злее и опаснее. Зимы были холоднее, чем прежде. Ветер был сильнее. И простуда, которая раньше укладывала человека в Постель на три дня, теперь в те же три Дня убивала его. И молодые люди без определённых занятий кучками Бродили по улицам, бесшабашно распевая песенку о Деньгах, потерявших свою цену: "Залетаю я в буфет, ни копейки денег нет. Разменяйте десять миллионов". Александр Иванович с беспокойством видел, Как деньги, которые он наживал с великими Ухищрениями, превращаются в ничто. Тиф валил людей тысячами. Саша торговал крадеными из склада медикаментами. Он заработал на тифе пятьсот миллионов, Но денежный курс за месяц превратил их в пять Миллионов. На сахаре он заработал миллиард. Курс превратил эти деньги в порошок. В этом периоде одним из наиболее удачных его дел Было похищение маршрутного поезда с продовольствием, Шедшего на Волгу. Корейко был комендантом поезда. Поезд вышел из Полтавы в Самару, но до Самары Не дошёл, а в Полтаву не вернулся. Он бесследно исчез по дороге. Вместе с ним пропал Александр Иванович