Конёк-Горбунок, Часть 1

Петр Павлович Ершов. Сказка "Конек-Горбунок". Начинает сказка сказываться. За горами, за лесами, За широкими морями, Против неба на земле жил старик в одном селе. У старинушки три сына. Старший умный был детина, средний сын и так и Сяк. Младший вовсе был дурак. Братья сеяли пшеницу да возили в град-столицу. Знать, столица та была недалече от села. Там пшеницу продавали, деньги счетом принимали и с Набитою сумой возвращалися домой. В долгом времениль, аль вскоре приключилося им горе: Кто-то в поле стал ходить и пшеницу шевелить. Мужички такой печали отродясь не видали. Стали думать да гадать, как бы вора соглядать. Наконец себе смекнули чтоб стоять на карауле, Хлеб ночами поберечь, злого вора подстеречь. Вот как стало лишь смеркаться, начал старший брат Сбираться. Вынул вилы и топор и отправился в дозор. Ночь ненастная настала, на него боязнь напала, И со страхов наш мужик закопался под сенник. Ночь проходит, день приходит, с сенника дозорный Сходит и, облив себя водой, стал стучаться под Избой. Эй вы, сонные тетери, отпирайте брату двери! Под дождем я весь промок с головы до самых Ног. Братья двери отворили, караульщика впустили, Стали спрашивать его, не видал ли он чего. Караульщик помолился, вправо влево поклонился и, Прокашлявшись, сказал: "Всю я ноченьку не спал. На мое ж притом несчастье было страшное ненастье. Дождь вот так ливмя и лил, рубашонку всю смочил. Уж куда как было скучно. Впрочем, все благополучно". Похвалил его отец. Ты, Данила, молодец. Ты вот, так сказать, примерно сложил мне службу Верно. То есть, будучи при всем, Не ударил в грязь лицом. Стало сызнова смеркаться. Средний брат пошел сбираться. Взял и вилы, и топор, и отправился в дозор. Ночь холодная настала. Дрожь на малого напала. Зубы начали плясать. Он ударился бежать и всю ночь ходил дозором у Соседки под забором. Жутко было молодцу. Но вот утро. Он к крыльцу. Эй вы, сони, что вы спите? Брату двери отворите. Ночью страшный был мороз. До животиков промерз. Братья двери отворили, караульщика впустили, Стали спрашивать его, не видал ли он чего. Караульщик помолился, вправо влево поклонился и Сквозь зубы отвечал: "Всю я ноченьку не спал. Да к моей судьбе несчастной ночью холод был ужасный. До сердцов меня пробрал, всю я ночку проскакал. Слишком было несподручно. Впрочем, все благополучно". И ему сказал отец: "Ты, Гаврила, Молодец". Стало в третий раз смеркаться. Надо младшему сбираться. Он и усом не ведет, на печи в углу Поет изо всей дурацкой мочи: "Раз прекрасные вы Очи". Братья ну ему пенять, стали в поле погонять, Но сколь долго ни кричали, только голос потеряли. Он ни с места. Наконец подошел к нему отец, Говорит ему: "Послушай, побегай в дозор, Ванюша, я куплю тебе лубков, да гороху и бобов". Тут Иван с печи слезает, малахай свой надевает, Хлеб за пазуху кладет, караул держать идет. Ночь настала, месяц всходит, Поле все Иван обходит, озираючи кругом, И садится под кустом. Звезды на небе считает да краюшку уплетает. Вдруг о полуночи конь заржал. Караульщик наш привстал, посмотрел под рукавицу и Увидел кобылицу. Кобылица та была вся, как зимний снег, Бела, грива в землю золотая, в мелкие кольца Завитая. Э, так вот какой наш воришка! Ну, постой, я шутить ведь не умею. Разом сяду те на шею. Вишь какая саранча! И минуту улуча, к кобылице подбегает, За волнистый хвост хватает и пригнул к ней на Хребет, только задом наперед. Кобылица молодая, очи бешено сверкая, Змеем голову свила и пустилась, Как стрела. Вьется кругом над полями, Виснет пластью над рвами, мчится скоком по горам, Ходит дыбом по лесам, хочет силой аль обманом, Лишь бы справиться с Иваном. Но Иван и сам не прост: крепко держится за Хвост. Наконец она устала. "Ну, Иван, ему сказала, коль умел ты усидеть, Так тебе мной и владеть. Дай мне место для покою да ухаживай за мною, Сколько смыслишь. Да смотри, по три утренни зари Выпущая меня на волю погулять по чисту полю. По исходе же трех дней двух рожу тебе коней, Да таких, каких поныне не бывало и в помине. Да еще рожу конька ростом только в три вершка, На спине с двумя горбами да с аршинными ушами. Двух коней, коль хошь, продай, Но конька не отдавай ни за пояс, Ни за шапку, ни за черную, слышь, Бабку. На земле и под землей он товарищ будет Твой. Он зимой тебя согреет, летом холодом обвеет, В голод хлебом угостит, в жажду медом напоит. Я же снова выйду в поле силы пробовать на Воле". Ладно, думает Иван, и в пастуший балаган Кобылицу загоняет, дверь рогожей закрывает и, Лишь только рассвело, отправляется в село, Напевая громко песню: "Ходил молодец на Пресню". Вот он входит на крыльцо, вот хватает за кольцо, Что есть силы в дверь стучится, Чуть что кровля не валится, и кричит на весь Базар, словно сделался пожар. Братья с лавок поскакали, заикаясь, Вскричали: "Кто стучится сильно так?" "Это я, Иван-дурак!" Братья двери отворили, дурака в избу впустили и Давай его ругать, как он смел их так пугать! А Иван наш, не снимая ни лаптей, Ни малахая, отправляется на печь и ведет оттуда речь Про ночное похождение всем ушам на удивление. Всю я ноченьку не спал, звезды на небе считал, Месяц ровно тоже светил, я порядком не приметил. Вдруг приходит дьявол сам с бородою и с усам, Рожа словно как у кошки, а глаза-то что те Плошки. Вот и стал тот черт скакать и зерно Хвостом сбивать. Я шутить ведь не умею, Я вскочил ему на шею. Уж таскал же он, таскал, чуть башки мне не Сломал, но и я ведь сам не промах. Слышь, держал его как в жомах. Бился, бился мой хитрец и взмолился наконец: "Не губи меня со света, целый год тебе за Это обещаю смирно жить, православных не мутить". Я, слышь, слов-то не померил, да чертенку и поверил. Тут рассказчик замолчал, позевал и задремал. Братья сколько ни серчали, не смогли, Захохотали, ухватившись под бока над рассказом Дурака. Сам старик не смог сдержаться, Чтоб до слез не посмеяться, хоть смеяться, Так оно старикам уж и грешно. Много ль времени аль мало с этой ночи пробежало? Я про это ничего не слыхал ни от кого. Ну да что нам в том за дело? Год ли, два ли пролетело, ведь за ними не Бежать. Станем сказку продолжать. Ну-с, так вот что. Раз Данила, в праздник, помнится, То было, натянувшись зельно пьян, Затащился в балаган. Что ж он видит? Прекрасивых двух коней золотогривых Да игрушечку конька, ростом только три вершка, На спине с двумя горбами, да с аршинными ушами. "Ха, теперь-то я узнал, для чего здесь дурень спал", Говорит себе Данила. Чудом разом хмель посбило. Вот Данила в дом бежит и Гавриле говорит: "Посмотри, каких красивых двух коней золотогривых Наш дурак себе достал, да и слыхом не слыхал". И Данила, да Гаврила, что в ногах и мочи Было, по крапивы прямиком так и дуют босиком, Спотыкнувшися три раза, починивши оба глаза, Потирая здесь и там, входят братья к двум коням. Кони ржали и храпели, очи яхонтом горели, В мелкие кольца завитой хвост струится золотой и Алмазные копыта крупным жемчугом обиты. Любо-дорого смотреть, лишь царю б на них сидеть. Братья так на них смотрели, что чуть-чуть не Окривели. "Где он это их достал?" Старший среднему сказал. "Но давно уж речь ведется, что лишь дурням клад Дается. Ты ж хоть лоб себе разбей, Так не выбьешь двух рублей. Ну, Гаврила, в ту седмицу отведем-ка их в столицу, Там боярам продадим, деньги ровно поделим. А с деньжонками сам знаешь, и попьешь, И погуляешь, только хлопни по мешку. А благому дураку не достанет ведь догадки, Где гостят его лошадки. Пусть их ищет там и сям. Ну, приятель, по рукам!" Братья разом согласились, обнялись, Перекрестились и вернулися домой, Говоря промеж собой про коней и про пирушку, И про чудную зверушку. Время катит чередом, час за часом, День за днем. И на первую седмицу братья едут В град-столицу, чтоб товар свой там продать и на Пристани узнать, не пришли ли с кораблями немцы в Город за холстами и не идет ли царь Салтан Басурманить христиан. Вот иконам помолились, у отца благословились, Взяли двух коней тайком и отправились тишком.