Конёк-Горбунок, Часть 3

Скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Зачинается рассказ от Ивановых проказ и от Сивка, И от Бурка, и от вещего Каурка. Козы на море ушли, горы лесом поросли. Конь златой узды срывался, прямо к солнцу Поднимался. Лес стоячий под ногой, Сбоку облак громовой. Ходит облак и сверкает, гром по небу рассыпает. Это присказка. Пожди, сказка будет впереди, Как на море-окияне и на острове Буяне. Новый гроб в лесу стоит, в гробе девица лежит. Соловей над гробом свищет, черный зверь в дубраве Рыщет. Это присказка. А вот сказка чередом пойдет. Ну так видите ль, миряне, православные христиане, Наш удалый молодец затесался во дворец, При конюшне царской служит и нисколько не потужит он О братьях, об отце в государевом дворце. Да и что ему до братьев? У Ивана красных платьев, красных шапок, Сапогов чуть не десять коробов. Ест он сладко, спит он столько, что раздолье да И только. Вот недели через пять начал спальник Примечать. Надо молвить, этот спальник до Ивана был начальник Над конюшней, надо всей, из боярских слыл детей. Так не диво, что он злился на Ивана и Божился хоть пропасть, а пришельца потурить вон из Дворца. Но лукавство сокрывая, он для всякого случая Притворился, плут, глухим, близоруким и немым. Сам же думает: "Постой-ка, я те двину, Неумойка". Так, недели через пять спальник начал примечать, Что Иван коней не холит, и не чистит, И не школит, но при всем том два коня, Словно лишь из-под гребня, чисто начисто обмыты, Гривы в косу перевиты, челки собраны в пучок, Шерсть ну лоснится, как шелк. В стойлах свежая пшеница, словно тут же и родится, А в чанах больших сыта, будто только налита. Что за притча тут такая? Спальник думает, вздыхая: "Уж не ходит ли, Постой, к нам проказник-домовой? Дай-ка я покараулю. А ничто, так я и пулю, не смигнув, Умею слить. Лишь бы дурня уходить. Донесу я в думе царской, что конюший государской Басурманин, ворожей, чернокнижник и злодей, Что он с бесом хлеб-соль водит, В церковь Божью не ходит, католицкий держит крест и Постами мясо ест". В тот же вечер этот спальник, прежний конюших Начальник, в стойле спрятался тайком и обсыпался Овсом. Вот и полночь наступила. У него в груди заныло. Он ни жив, ни мертв лежит, сам молитвы все Творит, ждет суседки. Чу! В самом деле, двери глухо заскрипели, Кони топнули, и вот входит старый коновод. Дверь задвижкой запирает, шапку бережно скидает, На окно ее кладет и из шапки той берет В три завернутой тряпицы царский клад перо Жар-птицы. Свет такой тут заблистал, Что чуть спальник не вскричал. И от страху так забился, что овес с него Свалился. Но суседки невдомек, Он кладет перо в сусек, чистить коней начинает, Умывает, убирает, гривы длинные плетет, Разные песенки поет. А меж тем, свернувшись клубом, поколачивая зубом, Смотрит спальник чуть живой, что тут теет домовой. Что за бес? Нечто нарочно прирядился плут поношный. Ни рогов, ни бороды. Ражий парень хоть куды. Волос гладкий, сбоку ленты, на рубашке разументы, Сапоги как ал сафьян. Ну, точнехонько Иван, что за диво? Смотрит снова наш глазей на домового. "Э, так вот что, наконец проворчал себе хитрец. Ладно, завтра ж царь узнает, что твой глупый ум Скрывает. Подожди лишь только дня, Будешь помнить ты меня". А Иван совсем не знает, что беда ему такая Угрожает. Все плетет гривы в косы да поет. И убрав их, боба Чана, нацедил сыты медвяной и Насыпал до полна белоярова пшена. Тут зевнув, перо Жар-птицы завернул опять в тряпицы, Шапку под ухо и лег у коней близ задних Ног. Только начало зориться, спальник начал шевелиться. И услыша, что Иван так храпит, Как Еруслан, он тихонько вниз слезает и к Ивану Подползает. Пальцы в шапку запустил, Хвать перо и свет простыл. Царь лишь только пробудился, спальник наш к нему Явился, стукнул крепко об пол лбом и запел царю Потом: "Я с повинной головою, царь, Явился пред тобою. Не вели меня казнить, Прикажи мне говорить". "Говори, не прибавляя, царь сказал ему, Зевая. Если ж ты да будешь врать, То кнута не миновать". Спальник наш, Собравшись с силой, говорит царю: "Помилуй! Вот те истинный Христос, справедлив мой царь, Донос. Наш Иван, то всякий знает, От тебя, отец, скрывает, но не злато, Не серебро, жароптицево перо". "Жароптицево? Проклятый! И он смел такой богатой... Подожди ж ты, злодей, не минуешь ты плетей". "Да и то ль еще он знает, спальник тихо Продолжает, изогнувшись. Добро, пусть имел бы он перо, да и самую Жар-птицу во твою, отец, светлицу, Коль приказ изволишь дать, похваляется достать". И доносчик с этим словом, скрючась обручем таловым, Ко кровати подошел, подал клад и снова в пол. Царь смотрел и дивовался, гладил бороду, Смеялся. Искусил пера конец, тут, Уклав его в ларец, закричал от нетерпенья, Подтвердив свое веленье быстрым взмахом кулака: "Эй, позвать мне дурака!" И посыльные дворяна побежали по Ивана, Но, столкнувшись все в углу, у-растянулись на полу. Царь тем много любовался и-и до колотья смеялся, А дворяна, усмотря, что смешно то для царя, Меж собой перемигнулись и вдругорядь растянулись. Царь тем так доволен был, что их шапкой наградил. Тут посыльные дворяна вновь пустились звать Ивана и На этот уже раз обошлися без проказ. Вот к конюшне прибегают, двери настежь отворяют и Ногами дурака ну толкать во все бока. С полчаса над ним возились, но его не добудились. Наконец уж рядовой разбудил его метлой. "Шо за челядь тут такая?-говорит Иван, Вставая. Как хвачу я вас бичом, Так не встанете потом без пути будить Ивана". Говорят ему дворяна: "Царь изволил приказать нам Тебя к нему позвать". "Царь? Ну ладно. Вот срежусь и тотчас к нему явлюсь", Говорит послам Иван. Тут надел он свой кафтан, опояской подвязался, Приумылся, причесался, кнут свой сбоку прицепил, Словно утица поплыл. Вот Иван к царю явился, поклонился, Подбодрился, крякнул дважды и спросил: "А пошто меня будил?" Царь, прищурясь глазом левым, закричал ему со Гневом, приподнявшись: "Молчать! Ты мне должен отвечать. В силу коего указа скрыл От нашего таголаза наше царское добро, Жар-птица во перо? Шо, я царь али боярин? Отвечай сейчас, татарин!" Тут Иван махнул рукой, говорит царю: "Постой, я те шапки ровно не дал. Как же ты о том проведал? Что ты? Ажно ты пророк? Ну да что, сади в острог. Прикажи сейчас хоть палки. Нет пера, да и шабалки". "Отвечай же, запорю!" "Я те толком говорю: Нет пера. Да слышь, откуда мне достать такое чудо?" Царь с кровати тут вскочил и ларец с пером Открыл. "Что, ты смел еще переться? Да уж нет, не отвертеться. Это что, а?" Тут Иван задрожал, Как лист в буран, шапку выронил с испуга. "Что, приятель, видно туго?-молвил царь. Постой-ка, брат". "Ох, помилуй, виноват. Отпусти вину Ивану. Я вперед уж врать не стану". И, закутавшись в полу, растянулся на полу. "Ну, для первого случая я вину тебе прощаю, Царь Ивану говорит. Я, помилуй Бог, Сердит, и с сердцов иной порою чуб сниму и С головою. Так вот видишь, я каков. Но сказать без дальних слов я узнал, Что ты Жар-птицу в нашу царскую светлицу, Если б вздумал приказать, похваляешься достать. Ну, смотри ж, не отпирайся и достать ее старайся". Тут Иван волчком вскочил. "Я того не говорил, закричал он, утираясь. О пере не запираюсь, но о птице, Как ты хошь, ты напраслину ведешь". Царь, затрясши бородою: "Что? Рядиться мне с тобою?-закричал он. Ну, шматай, если ты недели в три не достанешь Мне Жар-птицу в нашу царскую светлицу, То, клянусь бородой, ты поплачешься со мной. Направлю ж в решетку на кол. Вон, холоп!" Иван заплакал и пошел на сеновал, Где конек его лежал.