Памяти Владимира Высоцкого

Я лез из кожи, выл до посинения, Нелестно называя докторов, Но слышу кто-то главный, без сомнения, Сказал: "Сестра, введите пять кубов". И вот уже не жесткой стала койка, Не давят грудь вязальные жгуты. Все просто превосходно, но постой-ка, Зачем же возмущаться было столько? И оскорблять людей до хрипоты. Я слышу: состояние стабильно. А собственно, чего лезть в первачи? Отдельная палата, все стерильно. Лежи себе под кайфом и торчи. И я лежу, торчу, безумно скалюсь, А мысли как кузнечики в траве. За них цепляюсь, мозг включить пытаюсь, Стараюсь что-то вспомнить, напрягаюсь. И завертелись кадры в голове. Зал полон бенефис, мечта артиста, А я как зверь в законной полосе. И неспроста уж когда слишком быстро ко мне Засеменил конферансье, сказал он здесь, Немного заикаясь, и задержал платок на взмокшем Лбу. Две мускулистых шеи, улыбаясь, Предупредили: "Пой, не надрываясь, Не надо, не испытывай судьбу". И я запел лирическое что-то, став к Микрофону, как на приговор. От страха исходя ручьями пота, Весь помня закулисный разговор. Блиц курс о назначении кассетов, Что просьбе их не внять огромный грех, Чтоб никаких бунтарских пируэтов. Мол, позвоночник есть и у поэтов, И ах, такой же хрупкий, как у всех. Чем дальше я тащил запрета ношу и удивлял Мычанием весь зал, тем громче он Аплодировал в ладоши и даже бис два раза Прокричал. Но тут в душе возьми да что-то трезни. И я с надрывом, струнами звеня, Как от чумной оправившись болезни, Хрипя, глаза в глаза рванул те песни, Которых так не ждал он от меня. Ломали долго, трижды уставали, А я под хруст костей в бредовом сне в Какие-то неведомые дали летел верхом на Взмыленном коне. Там лес не лес, чапыжник да болото. Там правду презирают как порок. Зверь на ловца пошла, пошла охота. Вот в сторону мою из ловчих кто-то ткнул пальцем И, оскалив, свел курок. Дал волю вороненый ствол Жакану, Потом второй классический дуплет, И понеслась душа моя в нирвану. Но я успел увидеть напослед, как Родником живым возмрадит Лена, Пульсируя и свежестью маня. Свинцом освобожденная из плена, Запузырилась розовая пена над перебитым Храпом у коня. И я завыл, хрипя до посинения: "Не трожьте вены, суки, я здоров". Но снова кто-то главный, без сомнения, Сказал: "Сестра, введите пять кубов". И я опять торчу, безумно скалюсь, Валяюсь без желания и сил. За мысли зацепиться не пытаюсь и Ничему уже не удивляюсь. Он заживо меня Похоронил.