Кинжал

Знал ли тот, кто тебя ковать Решил искусною десницей, что будешь ты миры менять, Что станешь ты цареубийцей? Глотая с горна дыма клубы, сквозь дым веков Узреть ли мог, Какие избранные судьбы ты обратишь В коварный рок? О да, он все, конечно, знал. И, усмехаясь с наслаждением, от самых криц Тебя ковал. С маниакальным вдохновением ложился слой Металла к слою от молота звенящих ласк. И в коде, закаленный кровью, взалкал От голода дамаск. И вопиющий этот глас Убийцы, глас коснулся слуха того, Кто вмиг без лишних фраз Тобою взрезал чье-то брюхо. Но не в бою, не в поле бранном Удел твой славу был стяжать. Ты был рожден одним ударом и низвергать, И воцарять. И беспощаден был твой лик Пред ликом дрогнувшей психией. Под смертный хрип, истошный крик, Под звук клокочущей трахеи, не утомляясь Подозрением смешным, кто прав, Кто виноват, одним отточенным движением Ты объявлял И шах и мат. И ненасытен был твой долг, Как сама смерть с косой кровавой. И как летальности посол ты стал в фаворе у Костлявой. За веком век менялись царства, А ты трудился за троих. Обман, предательство, коварство стал твой Незыблемый трептих. Себе подобных истреблять Одна лишь тварь не дрогнет веком. И вот уж смерти постать Пороховым дохнула веком, казалось, Пулею горячей. Теперь кто может быть сравним? Но фатум с поступью кошачьей был, Как всегда, Незаменим. И усекал ты жизни нить. И как анатом гениальный, ты знал, Как плоть уговорить, чтоб случай выдался Летальный. И во дворцах ли, в околотке, неважно, Только вновь и вновь ты резал царственные Глотки, смакуя Голубую кровь. Но наша жизнь сплошной бурлеск. И вот, скитаясь по музеям, Твой, как и прежде, хищный блеск не страшен Даже ротозеям. А нынче ночью сторож пьяно мотивчик, Хмыкая в усы, На закусон под полстакана тобой Нарезал Колбасы.