История о том, как Клим Петрович восстал против экономической помощи слаборазвитым странам

И значит, третья песня, что называется, История о том, как Климент Петрович восстал против Экономической помощи слабо развитым странам. Прямо думал я одно: быть бы живу! Прямо думал, да нутряк просолю-с. А мотались мы тогда по Алжиру с делегацией ЦК Профсоюза. Речи, встречи, то да се, Кроем нато. Ну, вконец оголодал я, Катаясь. Мне ж лягушек ихних на дух не надо. Я им, сукиным детям, не китаец. Того-то мало, сам раз сам окосил бы. Быть бы живу, говорю, не дожира. И одно мое спасенье консервы, что мне Дарья в Чемодан положила. Но случилось, что она с переляку положила мне одну Лишь салаку. Я в отель их засраном, В "Паласе", запираюсь, как вернемся, В палате. Помолюсь, как говорится, Аллаху, И рубаю в маринаде салаку. А наутро я от жажды мочу, ты хоть воду Мне давай, хоть мочу. Ну, и свелся я, и как-то под вечер не Стерпел и очутился в продмаге. Я ж не лысый, мать их так, я ж Не вечен, я ж могу и помереть с той Салаки. Вот стою я прямо злой, Как малюта. То мне зябко в пинжаке, То мне жарко. Хоть дерьмовая, А все же валюта, Все же тратить исключительно жалко. И беру я что это вроде закуски, Захудаленькую баночку с краю, но написано на ней не По-русски, А по-ихнему я плохо читаю. Подхожу я тут к одной сеньйорите: Извините, мол, combien, пите-дрите, Подскажите, мол, не с мясом ли банка? А она в ответ кивает, засранка. И пошел я как в беспамятстве к кассе И очнулся лишь в палате в "Паласе". Вот на корнке я сижу нагишом и орудую консервным Ножом. И до самого рассветного часа матерился я в ту Ночь, как собака. Оказалось, в этой банке не мясо, Оказалось, в этой банке салака. И не где-нибудь в Бразилии, made, А написано ж внизу на наклейке, Что, мол, made в СССР, в маринаде, В Ленинграде, рубль четыре копейки. Нет уж, братцы, надо ездить поближе, Не на край, распери мать его, света. Мы ж им гадом помогаем, и мы же Пропадаем, как клопы, через это. Я-то думал, как-никак заграница. Думал, память как-никак сохранится. Оказалось, что они, голодранцы, Понимают так, Что мы иностранцы, И вся жизнь их заграничная лажа, Даже хуже, извините, чем наша.