Рассказ об исключении из Союза писателей / Песня о дудочке

Здравствуйте, дорогие друзья! Поздравляю вас с наступающим Новым годом. Скоро, очень скоро, тридцать первого числа в десять Часов, двадцать два часа по среднеевропейскому Времени, я подниму бокал за ваше здоровье, За ваше счастье, За то, чтобы вы тоже помнили меня так, Как помню вас я, не забывая ни на один День, ни на один час. В эти дни у меня свой особенный личный юбилей. Дело в том, что три года тому назад я Был исключен из Союза советских писателей. Исключение это происходило во время праздничного Предновогоднего базара в Доме литераторов. А на втором этаже в знаменитом Дубовом зале или, Как его еще по старинке называют, Дубовая ложа, Происходило заседание секретариата, на котором я был Исключен. Так начался мой путь в изгнание. Э, здесь уже в аудитории Друзей мне задали вопрос о том, Как все это было, и я рассказал им. Я хотел бы, чтобы вы послушали этот мой рассказ. Это было очень интересно. Э, Меня вызвали Неожиданно. Э, было это, в общем, Довольно любопытно, потому что это было все Обставлено как в детективных романах. Меня вызвали неожиданно в Союз писателей к такому Секретарю, Освобожденному, так называемому секретарю, Рабочему секретарю Союза писателей некоему Стряхнину, э, в прошлом эсэбисту, Работнику особого отдела армейского. И он стал со мной беседовать. Причем я совершенно ничего не понимал, Зачем он меня потревожил. Он так и говорил, что извините, Александр Аркадьевич, что вот потревожили вас в рабочее время. У нас вообще это не принято. Мы писателей не трогаем, понимаете? Но тут вот какое-то недоразумение в вашем Персональном деле. Понимаете, мы не знаем, над чем вы сейчас работаете. Нам бы хотелось просто узнать, что вы делаете. Ну я ему сказал, что вот я, мне было Предложено, и я пишу сейчас сценарий О войне, вернее, о самом последнем дне войны. Он сказал: "Это очень интересно. Вы знаете, это очень--я ведь, знаете, болею за Военную тему. Так что вы не возражаете, я приглашу еще одного Секретаря Медникова. Он тоже очень интересуется военной темой". Я говорю: "Да нет, почему же? Что же я Должен возражать? Пожалуйста". Значит, вошел Медников. Ну, Медников это, вы знаете, вероятно, знаменитое Выражение Шолом-Алейхема по поводу зимних и летних Дураков. Ну, зимний дурак он должен войти, Снять шубу, Галоши, шапку, размотать шарф. И только тогда видно, что он дурак. А летний он так ходит и сразу видно, Так сказать, ничего ему Все натурально. Так вот, Медников, он вот такой летний дурак. Он так вошел в дверь, сказал: "Ну как, установили Его эта книжка или нет?" Стряхнин так поморщился, сказал: "Ну, Анатолий Михайлович, мы еще к этому вопросу перейдем. Мы вот сейчас выясняем с Александром Аркадьевичем, Над чем он работает". Ну, я уже, так сказать, поняв, в чем дело, Я говорю: "Ну что вас интересует? Что моя книжка? Да, моя книжка." "Да, он говорит, да. Вот понимаете, книжка. Как же так получилось?" Я говорю: "Так вы же меня не издаете". Он говорит: "Да, да. Тогда, вы знаете, я вынужден попросить еще одного Секретаря зайти сюда, такого Виктор Николаевича Ильина". Значит, пришел Виктор Николаевич Ильин это Генерал КГБ, генерал-лейтенант Комитета Государственной безопасности, который ведает Писателями. Вот он, ну, когда он уже пришел, Он сказал: "Знаете, вот, Александр Аркадьевич, я Чувствую, что мы с вами не договоримся", сказал он Сразу входя, хотя еще мы с ним разговора не Начинали. "И давайте, вот у нас послезавтра будет Секретариат Расширенный, мы на нем обсудим ваше персональное Дело. Так что давайте, вот приходите. Только вот зачем вы курите? Ведь у вас же плохое здоровье. Я слышал, у вас сердце болит". Я говорю: "Да". "Ну не надо же курить. Зачем? Неужели вы не можете взять себя в руки, Перестать курить? Ну, прям, как маленький вы Какой-то, странный человек. Ну, значит, вот послезавтра приходите на Секретариат". Ну так все уже было относительно ясно. Я пришел на секретариат, где и происходило, Значит, такое побоище, которое длилось часа три, Где все выступали. Это так положено. Воровской закон все должны быть в Замазке, все должны выступить обязательно, Все по кругу. Но там были, так сказать, Там тоже происходили всякие смешные неожиданности. Скажем, такой знаменитый стукач Лесючевский, Которого в пятьдесят шестом году собирались выгнать Из Союза, когда была, так сказать, Раскрыта его плодотворная деятельность в сталинские Годы в качестве провокатора и доносчика. Но потом его не выгнали, сохранили. Он сделался директором издательства "Советский Писатель" и членом секретариата. Так вот, этот Лесючевский, он пришел позже, С середины примерно уже всего этого самого аутодафе. А в первой части, как раз когда Стряхнин докладывал Мое дело, он сказал такую фразу, Он сказал, что вот в шестьдесят восьмом году Галичу Было Не рекомендовано это вместо, чтобы говорить, Запрещено, говорится, не рекомендовано выступать Публично. И он как бы издевательски эту, Вот наше предложение выполнил. Но он же выступал по домам, по квартирам, И все равно там стояли магнитофоны, люди записывали Его песни, они расходились. Так что пропаганда, антисоветская пропаганда Продолжалась Он все равно, это же неважно, Выступал он в большом зале или в маленьком, он Же все это делал. Лисичевский на эту часть доклада опоздал, Он пришел значительно позже, и он начал свое Выступление, значит, а рядом с ним сидел Грибачев. Вся компания была удивительно прекрасная. Вот, Лисичевский опоздал, и он, значит, начал свою Речь с такой пафосной ноты. Он сказал: "Вот, понимаете, до чего же измельчали Наши идейные противники. Ну я бы уважал Галича, если бы он вышел Бы открыто на публике, спел бы свои песни. Ну чего толкают в бок?" Грибачев говорит: "Коля, что ты меня толкаешь? В чем дело?" Он говорит: "Да нет". Говорит: "Ну я правильно Говорю". Нет. В общем, была небольшая заминка, Значит, но как-то ее залакировали. И потом было четыре человека, которые, Э, проголосовали против моего исключения. Это был Валентин Петрович Катаев, Агния Барто, Поэтесса, Такой писатель, прозаик Якимчук Александр и Драматург Алексей Арбузов. Они проголосовали против моего исключения за строгий Выговор. Хотя Арбузов вел себя необыкновенно подло, А нас с ним связывают долгие годы совместной работы. Он говорил о том, что меня, конечно, надо исключить, Но вот эти долгие годы, они не дают ему Права и возможности поднять руку за мое исключение. Вот, они проголосовали против. Тогда им сказали, что нет, подождите, останьтесь, Мы будем переголосовывать. Мы вам сейчас кое-что расскажем, чего вы не знаете. Но они насторожились, они ясно уже решили, Сейчас им расскажут детективный рассказ, Как я где-нибудь туда какое-нибудь дупло прятал, Какие-нибудь секретные документы, получал за это Валюту и меха. Ну, но им сказали одно единственное, Так сказать, а мы им открыли. Им сказали: "Видите, вы, очевидно, Не в курсе, сказали им. Там просили, чтобы решение было единогласным". Вот все, что им открыли, так сказать, дополнительные Сведения, которые они получили. Ну, раз там просили, то, как говорят в Советском Союзе, просьбу начальства надо уважить. Просьбу уважили, переголосовали, И уже, значит, все были за мое исключение. Вот так оно происходило. С тех пор прошло три года, и мне очень Странно, оглядываясь назад, вспоминать эти дни. Я написал о них песню, стихотворение, Которое, кстати, ужасно возмущает Виктора Николаевича Ильина. Он даже, как я знаю, показывал его некоторым Заходившим к нему в кабинет, доставал эти стихи из Сейфа и, потрясая ими в воздухе, говорил: "Вот Видите, Галич так ничего и не захотел понять". Стихи такие: От беды моей пустяковой, хоть не прошен и не В чести, мальчик с дудочкой тростниковой, Постарайся меня спасти. Сатанея от мелких каверз, пересудов и глупых ссор, О тебе я не помнил, каюсь, и не звал Тебя до сих пор. И как все горожане грешен, не искал я твой Детский след, не умел замечать, Скворешен, и не помнил, как пахнет свет. Свет ложился на подоконник, затевал на полу возню. Он охальник и беззаконник забирался под простыню, Разливался пропахший светом голос дудочки в тишине. Только я позабыл об этом навсегда, Как казалось мне. В жизни глупой, бестолковой, постоянно сбиваясь с Ног, пенье дудочки тростниковой я сквозь шум Различить не мог. Но однажды в дубовое ложе был поставлен я на Правёж и увидел такие рожи, пострашней Балаганных рож. Не медведи, не львы, не лиса, не кикимора и Сова были лица, почти как лица и почти как Слова. Слова за квадратным столом по кругу в Ореоле моей вины все твердили они друг другу, Как друг другу они верны. И тогда, как свеча в потемки, вдруг из давних Приплыл годов звук пленительный и Негромкий тростниковых твоих ладов. И отвесив, я думал, дерзкий, а на деле смешной Поклон, я под наигрыш этот детский Улыбнулся и вышел вон. В жизни прошлой и в жизни новой Навсегда до конца пути, Мальчик с дудочкой тростниковой, Постарайся меня спасти. Вот, дорогие мои друзья, повторяю, что желаю вам Счастливого Нового года. Повторяю, что помню вас, не забываю вас никогда. Помните обо мне тоже. До свидания.