Новогодняя фантасмагория (Из цикла "В поисках несуществующего Бога")

Старый Новый год я встречал тогда в Ленинграде. И встречал я его в компании людей. Большинство из них подали заявление на отъезд. Большинство из них, хотя, кажется, некоторые еще до Сих пор не получили разрешения уехать, Да большинство из них были уже как бы на Сложенных чемоданах. Это был Новый год, встреча и прощание одновременно. И вот потом я написал песню, Называется она "Новогодняя фантасмагория". И она была как бы впечатлением от этого странного, Трагического, фарсово-трагического Нового года, Старого Нового года. В новогодний бедлам, как в обрыв на Крутом вираже, все еще только входят, А свечи погасли уже. И лежит, в сельдерей убитый злодейским ножом, Поросенок с бумажною розой, покойник Пижон. А полковник Пижон, что того поросенка принес, Открывает Боржом и целует хозяйку Взасос. Он совсем разнуздался подлец, он отбился от Рук. И следят за полковником три кандидата Наук. А хозяйка мила, а хозяйка чертовски Мила. И уже за столом, как положено, Куча мала. Кто-то ест, кто-то пьет, кто-то ждет, Что ему подмигнут. И полковник надрался, как маршал, За десять минут. Над его головой произносят заздравную Речь и суют мне гитару, чтоб общество Песней развлечь. Ну, помилуйте, братцы, какие ж тут песни, Пока не допили еще, не доели цыплят Табака. Вон полковник желает исполнить Романс "Журавли", Но его кандидаты куда-то поспать увели. И опять кто-то ест, кто-то пьет, Кто-то плачет навзрыд. "Что за праздник без песни?" Мне мрачный сосед говорит. "Я хотел бы, товарищ, от имени всех попросить. Не могли бы, товарищ, нам что-нибудь изобразить?" И тогда я улягусь на стол, на Торжественный тот, и бумажную розу Засуну в оскаленный рот, и под чей-то Напутственный возглас в дыму и в жаре Поплыву, потеку, Потону в поросячьем желе. Это будет смешно, это вызовет хохот до Слез. И хозяйка лизнет меня в лоб, Как признательный пес. А полковник, проспавшись, возьмется опять за Свое И, отрезав мне ногу, протянет хозяйке ее. А за окнами снег, А за окнами белый мороз. Там бредет чья-то белая тень Мимо белых берез, мимо белых берез И по белой дороге и прочь, прямо в Снежную ночь, в петроградскую Давнюю ночь, В ночь, когда по скрипучим сугробам в Трескучий мороз Не пришел, А ушел, мы потом это поняли, Белый Христос. И поземка, следы заметая, Мела И мела. А хозяйка мила, а хозяйка чертовски мила. Зазвонил телефон, и махнула хозяйка рукой. "Подождите, не ешьте, оставьте кусочек-другой". И уже в телефон, отгоняя ладошкою дым: "Приезжайте скорей, а не то мы его Доедим". И опять все смеются, смеются, Смеются до слез. А за окнами снег, А за окнами белый мороз. Там бредет моя белая тень Мимо белых Берез.