Два комбинатора, Чт. 4

Глава тринадцатая: Дышите глубже, Вы взволнованы. В утро первого мая Виктор Михайлович Польсов, Снедаемый обычной жаждой деятельности, Выскочил на улицу и помчался к центру. Сперва его разнообразные таланты не могли найти себе Должного применения, потому что народу было еще Мало, и праздничные трибуны, оберегаемые конными Милиционерами, были пусты. Но часам к девяти в разных концах города Замурлыкали, засопели и засвистали оркестры. Из ворот выбегали домашние хозяйки. Колонна музработников в мягких отложных воротничках Каким-то образом втиснулась в середину шествия Железнодорожников, путаясь под ногами и всем мешая. Грузовик, на который был надет зеленый фанерный Паровоз серии Щ, все время наскакивал на Музработников сзади. При этом на тружеников гобоя и флейты из самого Паровозного брюха неслись крики: "Где ваш распорядитель? Вам разве по Красноармейской? Не видите, влезли и создали пробку". Тут на горе музработников в дело вмешался Виктор Михайлович. "Конечно же, вам сюда, В тупик надо сворачивать. Праздника даже не могут организовать", Надрывался Полисов. "Сюда, сюда! Удивительное безобразие". Грузовики Старкомхоза и Мельстроя развозили Детей. Самые маленькие стояли у бортов грузовика, Ростом побольше в середине. Несовершеннолетнее воинство потряхивало бумажными Флажками и веселилось до упаду. Стучали пионерские барабаны. Допризывники выгибали груди и старались идти в ногу. Было тесно, шумно и жарко. Ежеминутно образовывались заторы и ежеминутно же Рассасывались. Чтобы скоротать время в заторе, Качали старичков и активистов. Старички причитали бабьими голосами. Активисты летали молча, с серьезными лицами. В одной веселой колонке приняли продирающегося на Другую сторону Виктора Михайловича за распорядителя И стали качать его. Полисов дергал ногами, как паяц. Понесли чучело английского министра Чемберлена, Которого рабочий с анатомической мускулатурой бил Картонным молотом по цилиндру. Проехали на автомобиле три комсомольца во фраках и Белых перчатках. Они скомфуженно поглядели на толпу. "Васька!" кричали с тротуара. "Буржуй! Отдай подтяжки". Девушки пели. В толпе служащих собеса шел Альхин с большим красным Бантом на груди и задумчиво гнусил: "Но от Иги до британских морей Красная армия Всех сильней". Физкультурники по команде раздельно кричали нечто Невнятное. Все шло, ехало и маршировало к новому Трамвайному депо, из которого ровно в час дня должен Был выйти первый в Старгороде вагон электрического Трамвая. Никто в точности не знал, когда начали строить Старгородский трамвай. Как-то в двадцатом году, когда начались субботники, Деповцы и канатчики пошли с музыкой на Гусище и Весь день копали какие-то ямы. Нарыли очень много глубоких и больших ям. Среди работающих бегал товарищ в инженерной фуражке, За ним ходили с разноцветными шестами десятники. Следующий субботник работали в том же месте. Две ямы, вырытые не там, где надо, Пришлось снова завалить. Товарищ в инженерной фуражке налетел на десятников и Требовал объяснений. Новые ямы рыли еще глубже и шире. Потом привезли кирпич, и появились настоящие Строительные рабочие. Они начали выкладывать фундамент. Затем все стихло. Товарищ в инженерной фуражке приходил еще иногда на Опустевшую постройку и долго расхаживал в обложенной Кирпичом яме, бормоча: "Хозрасчет". Он похлопывал по фундаменту палкой и бежал домой в Город, закрывая ладонями замерзшие уши. Фамилия инженера была Трюхов. Трамвайная станция, постройка которой замерла на Фундаменте, была задумана Трюховым уже давно, Еще в тысяча девятьсот двенадцатом году. Но городская управа проект отвергла. Через два года Трюхов возобновил штурм городской Управы, но помешала война. После войны помешала революция. Теперь помешали НЭП, хозрасчет, Самоокупаемость. Фундамент на лето зарастал цветами, А зимой дети устраивали там ледяные горки. Трюхов мечтал о большом деле. Ему нудно было служить в отделе благоустройства Старкомхоза, чинить обочины тротуаров и составлять Сметы на установку афишных тумб. Но большого дела не было. Проект трамвая, снова поданный на рассмотрение, Барахтался в высших губернских инстанциях, Одобрялся, не одобрялся, переходил на рассмотрение в Центр, но независимо от одобрения или неодобрения Покрывался пылью, потому что ни в том, Ни в другом случае денег не давали. "Это варварство! Кричал Трюхов на жену. Денег нет, а переплачивать на извозопромышленников, На гужевую доставку, на станцию товаров есть деньги. Старгородские извозчики дерут с живого и с мертвого. Конечно, монополия мародеров. Попробуй пешком с вещами за пять верст на вокзал Пройтись. Трамвай окупится в шесть лет". Его блеклые усы гневно обвисали, Курносое лицо шевелилось. Он вынимал из стола напечатанные светописью на синей Бумаге чертежи и сердито показывал их жене в Тысячный раз. Тут были планы станции, Депо к двенадцати трамвайных линий. Черт с ними, с двенадцатью потерпят, Но три, три линии! Без них Старгород задохнется. Треухов фыркал и шел в кухню пилить дрова. Все хозяйственные работы по дому он выполнял сам. Он сконструировал и построил люльку для ребенка и Стиральную машину. Первое время сам стирал белье, объясняя жене, Как нужно обращаться с машиной. По крайней мере, пятая часть жалования уходила у Треухова на выписку иностранной технической Литературы. Чтобы сводить концы с концами, Он бросил курить. Потащил он свой проекты к новому заведующему Старкомхоза Гаврилину, которого перевели в Старгород Из Самарканда. Почерневший под Туркестанским солнцем Новый заведующий долго, но без особого внимания Слушал Треухова, невнимательно пересмотрел все Чертежи и под конец сказал: "А вот в Самарканде никакого трамвая не надо. Там все на ешаках ездят. Ешак три рубля стоит дешевка, а подымает пудов Десять. Маленький такой ешачок, даже удивительно". "Вот это есть Азия", сердито сказал Треухов. "Ешак три рубля стоит, а скормить ему нужно тридцать Рублей в год". "А на трамвае вашем вы много На тридцать рублей наездите? Триста раз, даже не каждый день в году". "Ну и выписывайте себе ваших ешаков", Закричал Треухов и выбежал из кабинета, Ударив дверью. С тех пор у нового заведующего вошло в привычку При встрече с Треуховым задавать ему насмешливые Вопросы. "Ну как, будем выписывать ешаков или Трамвай построим?" Лицо Гаврилина было похоже на Гладко обструганную репу. Глаза хитрили. Месяца через два Гаврилин вызвал к Себе инженера и серьезно сказал ему: "У меня тут Планчик наметился. Мне одно ясно, что денег нет, а трамвай не Ешак, его за трешку не купишь. Тут материальную базу подводить надо. Практическое разрешение какое? Акционерное общество. А еще какое? Заем под проценты. Трамвай через сколько лет должен окупиться?" "Со дня пуска в эксплуатацию трех линий первой Очереди через шесть лет". "Ну, будем считать, через десять. Теперь акционерное общество. Кто войдет? Пищетрест, Маслоцентр. Канатчикам трамвай нужен? Нужен. Мы до вокзала грузовые вагоны отправлять Будем. Значит, канатчики. НКПС, может быть, даст немного. Ну, Губисполком даст. Это уж обязательно. А раз начнем, Госбанк и Комбанк дадут ссуду. Вот такой мой планчик. В пятницу на президиуме Губисполкома разговор будет. Если решимся, за вами остановка". Треухов до поздней ночи взволнованно стирал белье и Объяснял жене преимущества трамвайного транспорта Перед гужевым. В пятницу вопрос решился благоприятно, И начались муки. Акционерное общество сколачивали с великой натугой. НКПС то вступал, то не вступал в число акционеров. Пищетрест всячески старался вместо пятнадцати Процентов акций получить только десять. Наконец, весь пакет акций был распределен, Хотя и не обошлось без столкновений. Гаврилина за нажим вызвали в ГубКК. Впрочем, все обошлось благополучно. Оставалось начать. "Ну, товарищ Треухов, сказал Гаврилин, Начинай. Чувствуешь, что можешь построить то-то? Это тебе не ешака купить". Треухов утонул в работе. Пришла пора великого дела, о котором он мечтал Долгие годы. Писались сметы, составлялся план Постройки, делали заказы. Трудности возникали там, где их меньше всего Ожидали. В городе не оказалось специалистов Бетонщиков, и их пришлось выписать из Ленинграда. Гаврилин торопил, но заводы обещали дать машины Только через полтора года, а нужны они были самое Позднее через год. Подействовала только угроза заказать машины за Границей. Потом пошли неприятности помельче. То нельзя было найти фасонного железа нужных Размеров, то вместо пропитанных шпал предлагали Непропитанные. Наконец дали то, что нужно, но Треухов, Поехавший сам на шпалопропиточный завод, Забраковал шестьдесят процентов шпал. В чугунных частях были раковины, Лес был сырой, рельсы были хороши, Но они стали прибывать с опозданием на месяц. Гаврилин часто приезжал в старом простуженном Фиате На постройку станции. Здесь между ним и Треуховым вспыхивали перебранки. Покуда строились и монтировались трамвайная станция И депо, старгородцы только отпускали шуточки. В Старгородской правде трамвайным вопросом занялся Известный всему городу фельетонист Принц Датский, Писавший теперь под псевдонимом Моховик. Не меньше трех раз в неделю Моховик разражался Большим бытовым очерком о ходе постройки. Третья полоса газеты, изобиловавшая заметками под Скептическими заголовками: "Мало пахнет клубом", "По слабым точкам", "Осмотры нужны, Но при чем тут блеск и длинные хвосты?", "Хорошо и плохо", "Чему мы рады и чему нет", "Подкрутить вредителей просвещения" и "С бумажным Морем пора покончить", стала дарить читателей Солнечными и бодрыми заголовками очерков Моховика: "Как строим, как живем", "Гигант скоро заработает", "Скромный строитель" и далее в том же духе. Треухов с дрожью разворачивал газету и, Чувствуя отвращение к братьям писателям, Читал о своей особе бодрые строки: "Подымаюсь по стропилам, ветер шумит в уши. Наверху он, этот невзрачный строитель нашей мощной Трамвайной станции, этот худенький с виду курносый Человек в затрапезной фуражке с молоточками. Вспоминаю: "На берегу пустынных волн стоял он, Дум великих полн". Подхожу. Ни единого ветерка. Стропила не шелохнутся. Спрашиваю: "Как выполняются задания?" Некрасивое лицо строителя инженера Треухова Оживляется. Он пожимает мне руку, Он говорит: "Семьдесят процентов задания уже Выполнено". Статья кончалась так: "Он жмёт мне на прощание руку. Позади меня гудят стропила, рабочие снуют там и сям. Кто может забыть этих кипение рабочей стройки, Этой неказистой фигуры нашего строителя Маховик?". Спасало Треухова только то, что на чтение газеты Времени не было, и иногда удавалось пропустить Сочинения Т. Маховика. Один раз Треухов не выдержал и написал Тщательно продуманное язвительное опровержение. "Конечно, писал он, болты можно называть Трансмиссией, но делают это люди, Ничего не смыслящие в строительном деле. И потом, я хотел бы заметить Т. Маховику, что стропила гудят только тогда, Когда постройка собирается развалиться. Говорить так о стропилах все равно, что утверждать, Будто бы виолончель рожает детей. Примите и прочь". После этого неугомонный принц на постройке перестал Появляться, но бытовые очерки по-прежнему украшали Третью полосу, резко выделяясь на фоне обыденных "Пятнадцать тысяч рублей ржавеют", "Жилищные комочки", "Материал плачет" и "Курьез и Слезы". Строительство подходило к концу. Термитным способом сваривались рельсы, Они тянулись без зазоров от самого вокзала до Боин И от привозного рынка до кладбища. Сперва открытие трамвая хотели приурочить к девятой Годовщине Октября, но вагоностроительный завод, Ссылаясь на арматуру, не сдал к сроку вагонов. Открытие пришлось отложить до Первого мая. К этому дню решительно всё было готово. Концессионеры гуляючие дошли вместе с демонстрациями До Гусища. Там собрался весь Старгород. Новое здание депо обвивали хвойные дуги, Хлопали флаги, ветер бегал по лозунгам. Конный милиционер галопировал за первым Мороженщиком, бог весть как попавшим в пустой, Оцепленный трамвайщиками круг. Между двумя воротами депо высилась жидкая, Пустая еще трибуна с микрофоном-усилителем. К трибуне подходили делегаты. Сводный оркестр коммунальщиков и канатчиков пробовал Силу своих легких. Барабан лежал на земле. По светлому залу депо, в котором стояли десять Светло-зеленых вагонов, занумерованных от, От семьсот первого до семьсот десятого, Шлялся московский корреспондент в волосатой кепке. На груди у него висела зеркалка, В которую он часто и озабоченно заглядывал. Корреспондент искал главного инженера, Чтобы задать ему несколько вопросов на трамвайные Темы. Хотя в голове корреспондента очерк об открытии Трамвая с включением конспекта еще не произнесенных Речей был уже готов, корреспондент добросовестно Продолжал и-изыскания, находя недостаток лишь в Отсутствии буфета. В толпе пели, кричали и грызли семечки, Дожидаясь пуска трамвая. На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский, заикаясь, обменивался фразами с Собратом по перу. Ждали приезда московских Кинохроникёров. "Товарищи! сказал Гаврилин. Торжественный митинг по случаю открытия Старгородского трамвая позвольте считать открытым". Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза Подряд сыграли "Интернационал". "Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину", крикнул Гаврилин. Принц Датский, Маховик и московский гость, Не сговариваясь, записали в свои записные книжки: "Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза Т. Гаврилина". Толпа обратилась в слух. Оба корреспондента были люди совершенно различными. Московский гость был холост и юн. Принц Маховик, обремененный большой семьей, Давно перевалил за четвертый десяток. Один всегда жил в Москве, другой никогда в Москве Не был. Москвич любил пиво. Маховик Датский кроме водки ничего в рот не брал. Но несмотря на эту разницу в характерах, Возрасте, привычках и воспитании, впечатления у Обоих журналистов отливались в одни и те же Затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы. Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая Запись. В день праздника улицы Старграда стали как Будто шире. Гаврилин начал свою речь хорошо и Просто. "Трамвай построить, сказал он, Это не ешака купить". В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Обремененный приемом Гаврилин, сам не понимая Почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по Трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, Что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, Получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, На международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: В образных выражениях Оратор обрисовал международное положение нашего Союза. Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о Румынских боярах и перешёл на Муссолини. И только к концу речи он поборол свою вторую Международную натуру и заговорил хорошими деловыми Словами. И я так думаю, товарищи, что этот трамвай, Который сейчас выйдет из депо, благодаря кого он Выпущен? Конечно, товарищи, благодаря вот вам. Благодаря всех рабочих, которые действительно Поработали не за страх, а товарищи за совесть. А ещё, товарищи, благодаря честного советского Специалиста главного инженера Треухова ему тоже Спасибо. Стали искать Треухова, но не нашли. Представитель маслоцентра, которого давно уже жгло, Протиснулся к перилам трибуны, взмахнул рукой и Громко заговорил о международном положении. По окончании его речи оба корреспондента, Прислушиваясь к жиденьким хлопкам, быстро записали: Шумные аплодисменты, переходящие в овацию. Потом подумали над тем, что, переходящие в овацию, Будет, пожалуй, слишком сильно. Москвич решился и овацию вычеркнул. Моховик вздохнул и оставил. Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг всё продолжался. И говорившие, слушавшие давно уже чувствовали, Что произошло что-то неладное, что митинг затянулся, Что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли Остановиться. Наконец нашли Треухова. Он был испачкан и прежде чем пойти на трибуну, Долго мыл в конторе лицо и руки. Слово предоставляется главному инженеру товарищу Треухову, радостно возвестил Гаврилин. Ну, говори, а то я совсем не то говорил, Добавил он шёпотом. Треухов хотел сказать многое и про субботники, И про тяжёлую работу, обо всём, Что сделано и что можно ещё сделать. А сделать можно много. Можно освободить город от заразного привозного Рынка, построить крытые стеклянные корпуса. Можно построить постоянный мост вместо временного, Ежегодно сносимого ледоходом. Можно, наконец, осуществить проект постройки Огромной мясохладобойни. Треухов открыл рот и, запинаясь, Заговорил: товарищи! Международное положение нашего государства... И дальше замямлил такие прописные истины, Что толпа, слушавшая уже шестую международную речь, Похолодела. Только окончив, Треухов понял, Что и он ни слова не сказал о трамвае. Вот обидно, подумал он. Абсолютно мы не умеем говорить. Абсолютно. И ему вспомнилась речь французского коммуниста, Которую он слышал на собрании в Москве. Француз говорил о буржуазной прессе. Эти акробаты пера, восклицал он. Эти виртуозы фарса, эти шакалы ротационных машин. Первую часть речи француз произносил в тоне ля, Вторую часть в тоне до и последнюю патетическую в Тоне ми. Жесты его были умеренны и красивы. А мы только муть разводим, решил Треухов. Лучше б совсем не говорили. Было уже совсем темно, когда председатель Губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, Запиравшую выход из депо. Рабочие представители общественных организаций с Гомоном стали рассаживаться по вагонам. Ударили тонкие звоночки, и первый вагон трамвая, Которым управлял сам Треухов, выкатился из депо под Оглушительные крики толпы и стоны оркестра. Освещённые вагоны казались ещё ослепительнее, Чем днём. Все они плыли цугом по Гусищу. Пройдя под железнодорожным мостом, Они легко поднялись в город и свернули на большую Пушкинскую. Во втором вагоне ехал оркестр и, Выставив трубы из окон, играл марш Будённого. Гаврилин в кондукторской форменной тужурке с сумкой Через плечо, прыгая из вагона в вагон, Нежно улыбался, давал некстати звонки и вручал Пассажирам пригласительные билеты на первое мая в Девять часов вечера. Торжественный вечер, имеющий быть в клубе Коммунальщиков по следующей программе. Один. Доклад Т. Мосина. Два. Вручение грамоты Союзом коммунальщиков. Три. Неофициальная часть. Большой концерт и семейный ужин с буфетом. На площадке последнего вагона стоял неизвестно как Попавший в число почетных гостей Виктор Михайлович. Он принюхивался к мотору. К крайнему удивлению Полисова мотор выглядел отлично И, как видно, работал исправно. Стёкла не дребезжали. Осмотрев их подробно, Виктор Михайлович убедился, Что они всё-таки на резине. Он уже сделал несколько замечаний вагоновожатому и Считался среди публики знатоком трамвайного дела на Западе. Воздушный тормоз работает неважно, Заявил Полисов, с торжеством поглядывая на Пассажиров. Не всасывает. Тебя не спросили, ответил вагоновожатый. Авось засосёт. Проделав праздничный тур по городу, вагоны вернулись В депо, где их поджидала толпа. Треухова качали уже при полном блеске электрических Ламп. Качнули и Гаврилина, но так как он весил Пудов шесть и высоко не летал, его скоро отпустили. Качали Т. Мосина, техников и рабочих. Второй раз в этот день качали Виктора Михайловича. Теперь он уже не дёргал ногами, а строго и Серьёзно глядел в звёздное небо, взлетал и парил в Ночной темноте. Спланировав в последний раз, Полисов заметил, Что его держат за ногу и смеётся гадким смехом Не кто иной, как бывший предводитель Ипполит Матвеевич Воробьянин. Полисов вежливо высвободился, отошёл немного в Сторону, но из виду предводителя уже не выпускал. Заметив, что Ипполит Матвеевич вместе с молодым Незнакомцем, явно бывшим офицером, Уходят, Виктор Михайлович осторожно последовал за Ними. Когда всё уже кончилось, И Гаврилин в своём лиловеньком "Фиате" поджидал Отдававшего последние распоряжения Треухова, Чтобы ехать с ним в клуб, к воротам депо Подкатил фордовский полугрузовичок с Кинохроникёрами. Первым из машины ловко выпрыгнул мужчина в Двенадцатиугольных роговых очках и элегантном Кожаном армяке без рукавов. Острая длинная борода росла у мужчины прямо из Адамова яблока. Второй мужчина тащил киноаппарат, путаясь в длинном Шарфе того стиля, который Остап Бендер обычно Называл шик-модерн. Затем из грузовичка поползли ассистенты, Юпитера и девушки. Вся группа с криками ринулась в депо. "Внимание! крикнул бородатый армяковладелец. Коля, ставь юпитера". Треухов заалелся и двинулся к ночным посетителям. "Это вы кино? Спросил он. Что ж вы днём не приехали?" "А когда назначено открытие трамвая?" "Он уже открыт". "Да, да, мы несколько задержались. Хорошая натура подвернулась. Масса работы, закат солнца. Впрочем, мы и так справимся. Коля, давай свет! Вертящееся колесо крупно. Двигающиеся ноги толпы крупно. Люда, Милочка, пройдитесь. Коля, начали, начали. Пошли. Идите, идите, идите. Довольно. Спасибо. Теперь будем снимать строителя. Товарищ Треухов, будьте добры, товарищ Треухов. Нет, не так. В три четверти. Вот так, пооригинальнее, На фоне трамвая. Коля, начали. Говорите что-нибудь". "Ну, мне, Право, так неудобно". "Великолепно. Хорошо. Ещё говорите. Теперь вы говорите с первой Пассажиркой трамвая. Люда, войдите в рамку. Так, дышите глубже. Вы взволнованы. Коля, ноги крупно. Начали. Так, так. Большое спасибо. Стоп". С давно дрожавшего "Фиата" тяжело слез Гаврилин и Пришёл звать отставшего друга. Режиссёр с волосатым адамовым яблоком оживился: "Коля, сюда! Прекрасный типаж. Рабочий, пассажир трамвая, дышите глубже. Вы взволнованы. Вы никогда прежде не ездили в Трамвае. Начали. Дышите". Гаврилин с ненавистью засопел. "Прекрасно. Милочка, иди сюда. Привет от комсомола. Дышите глубже. Вы взволнованы. Так, прекрасно. Коля, кончили". "А трамвай снимать не будете?" Спросил Треухов застенчиво. "Видите ли, промычал кожаный режиссёр, Условия освещения не позволяют. Придётся доснять в Москве. Целую". Кинохроника молниеносно исчезла. "Ну, поедем, дружок, отдыхать", сказал Гаврилин. "Ты что, закурил?" "Закурил, сознался Треухов. Не выдержал". На семейном вечере голодный, накурившийся Треухов Выпил три рюмки водки и совершенно опьянел. Он целовался со всеми, и все его целовали. Он хотел сказать что-то доброе своей жене, Но только рассмеялся. Потом долго тряс руку Гаврилину и говорил: "Ты чудак, тебе надо научиться проектировать Железнодорожные мосты. Это замечательная наука и, главное, Абсолютно простая. Мост через Гудзон". Через полчаса его развезло окончательно, И он произнёс филиппику, направленную против Буржуазной прессы. "Эти акробаты фарса, эти гиены пера, Эти виртуозы ротационных машин", Кричал он. Домой его отвезла жена на извозчике. "Хочу ехать на трамвае, говорил он жене. Ну как ты этого не понимаешь? Раз есть трамвай, значит, на нём нужно ехать. Почему? Во-первых, это выгодно". Полесов шёл следом за консисьерами, Долго крепился и, выждав, когда вокруг никого не Было, подошёл к Воробьянинову. "Добрый вечер, господин Ипполит Матвеевич", Сказал он почтительно. Воробьянинову сделалось не по себе. "Не имею чести", пробормотал он. Остап выдвинул правое плечо и подошёл к Слесарю-интеллигенту. "Ну-ну, сказал он, что вы хотите сказать моему Другу?" "Вам не надо беспокоиться, зашептал Колесов, Оглядываясь по сторонам. Я от Елены Станиславовны". "Как? Она здесь?" "Здесь и очень хочет вас видеть". "Зачем? спросил Остап. А вы кто такой?" "Я? Вы, Ипполит Матвеевич, не думайте ничего такого. Вы меня не знаете, но я вас очень хорошо Помню". "Я бы хотел зайти к Елене Станиславовне", Нерешительно сказал Воробьянинов. "Она чрезвычайно просила вас прийти". "Да, но откуда она узнала?" "Я вас встретил в коридоре Комхоза и долго думал: Знакомое лицо. Потом вспомнил: вы Ипполит Матвеевич. Ни о чём не волнуйтесь, всё будет совершенно тайно". "Знакомая женщина?" Спросил Остап деловито. "Да, старая знакомая". "Тогда, может быть, зайдём, поужинаем у старой Знакомой. Я, например, безумно хочу жрать, А всё закрыто". "Пожалуй". "Тогда идём. Ведите нас, таинственный незнакомец". И Виктор Михайлович проходными дворами, Поминутно оглядываясь, повёл компаньонов к дому Гадалки в Перелешинский переулок.