Два комбинатора, Чт. 6

Глава шестнадцатая. Общежитие имени монаха Бертольда Шварца. Ипполит Матвеевич и Остап, напирая друг на друга, Стояли у открытого окна жесткого вагона и Внимательно смотрели на коров, медленно сходивших с Насыпи, на хвою, на дощатые дачные платформы. Все дорожные анекдоты были уже рассказаны. "Старгородская правда" от вторника прочитана до Объявлений и покрыта масляными пятнами. Все цыплята, яйца и маслины съедены. Оставался самый томительный участок пути последний Час перед Москвой. Из реденьких лесочков и рощ подскакивали к насыпи Веселенькие дачки. Были среди них деревянные дворцы, блещущие стеклом Веранд и свежевыкрашенными железными крышами. Были и простые деревянные срубы с крохотными Квадратными оконцами настоящие капканы для Дачников. То время как пассажиры с видом знатоков Рассматривали горизонт и, перебирая сохранившиеся в Памяти воспоминания о битве при Калке, Рассказывали друг другу прошлое и настоящее Москвы. Ипполит Матвеевич упорно старался представить себе Музей мебели. Музей представлялся ему в виде многоверстного Коридора, по стенам которого шпалерами стояли Стулья. Воробьянинов видел себя быстро идущим между Ними. "Как еще будет с Музеем мебели неизвестно. Обойдется?" встревоженно говорил он. "Вам, предводитель, пора уже лечиться Электричеством. Не устраивайте преждевременные истерики. Если вы уже не можете не переживать, то переживайте Молча". Поезд прыгал по стрелкам. Глядя на него, семафоры разевали рты. Пути учащались. Чувствовалось приближение огромного железнодорожного Узла. Трава исчезла, ее заменил шлак. Свистели маневровые паровозы, стрелочники трубили. Внезапно грохот усилился. Поезд вкатился в коридор между порожними составами И, щелкая, как турникет, стал пересчитывать вагоны. Пути вздваивались. Поезд выскочил из коридора, ударило солнце, Низко, по самой земле разбегались стрелочные фонари, Похожие на топорики. Валил дым. Паровоз, отдуваясь, Выпустил белоснежные бакенбарды. На поворотном кругу стоял крик деповцы загоняли Паровоз в стойло. От резкого торможения хрустнули поездные суставы. Все завизжало, и Ипполиту Матвеевичу показалось, Что он попал в царство зубной боли. Поезд причалил к асфальтовому перрону. Это была Москва, это был Рязанский, Самый свежий и новый из всех московских вокзалов. Ни на одном из восьми остальных вокзалов Москвы нет Таких обширных высоких помещений, как на Рязанском. Весь Ярославский вокзал с его псевдорусскими Гребешками и геральдическими курочками легко может Поместиться в большом буфете-ресторане Рязанского Вокзала. Московские вокзалы ворота города. Ежедневно они впускают и выпускают тридцать тысяч Пассажиров. Через Александровский вокзал входит Москву иностранец на каучуковых подошвах, В костюме для гольфа, шаровары и толстые шерстяные Чулки наружу. С Курского попадает в Москву кавказец в коричневой Боратной шапке с вентиляционными дырочками и рослый Волгарь в пеньковой бороде. С Октябрьского выскакивает полуответственный Работник с портфелем из дивной свиной кожи. Он приехал из Ленинграда по делам увязки, Согласованию и конкретного охвата. Представители Киева и Одессы проникают в столицу Через Брянский вокзал. Уже на станции Тихонова Пустынь киевляне начинают Презрительно улыбаться. Им великолепней известно, что Крещатик наилучшая Улица на земле. Одесситы тащат с собой корзины и плоские коробки с Копченой скумбрией. Им тоже известна лучшая улица на земле, Но это, конечно, не Крещатик, это улица Лассаля, Бывшая Дерибасовская. Из Саратова, Аткарска, Тамбова, Ртищева и Козлова в Москву приезжают с Павелецкого Вокзала. Самое незначительное число людей прибывает В Москву через Савёловский. Это башмачники из Тольдома, жители города Дмитрова, Рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, Живущий зимой летом на станции Хлебниково. Ехать здесь в Москву недолго. Самое большое расстояние по этой линии сто тридцать Верст. С Ярославского вокзала попадают в столицу Люди, приехавшие из Владивостока, Хабаровска, Читы, из городов дальних и больших. Самые диковинные пассажиры, однако, На Рязанском вокзале. Это узбеки в белых кисейных чалмах и цветочных Халатах, краснобородые таджики, Туркмены, хевинцы и бухарцы, над республиками Которых сияет вечное солнце. Консиссионеры с трудом пробились к выходу и Очутились на Каланчевской площади. Справа от них высились геральдические курочки Ярославского вокзала. Прямо против них тускло поблескивал Октябрьский Вокзал, выкрашенный масляной краской в два цвета. Часы на нем показывали пять минут одиннадцатого. На часах Ярославского вокзала было ровно десять. А посмотрев на темно-синий, украшенный знаками Зодиака циферблат Рязанского вокзала, Путешественники заметили, что часы показывали без Пяти десять. "Очень удобно для свиданий, сказал Остап. Всегда есть десять минут форы". Извозчик издал губами поцелуйный звук. Проехали под мостом, и перед путниками развернулась Величественная панорама столичного города. "Куда мы, однако, едем?" Спросил Ипполит Матвеевич. "К хорошим людям, ответил Остап. В Москве их масса, и все мои знакомые". "И мы у них остановимся?" "Это общежитие. Если не у одного, то у другого место всегда Найдётся". В Охотном ряду было смятение. Врассыпную с лотками на головах, Как гуси, бежали беспатентные лоточники. За ними лениво трусил милиционер. Беспризорные сидели возле асфальтового чана и с Наслаждением вдыхали запах кипящей смолы. Выехали на Арбатскую площадь, проехали по Пречистенскому бульвару и, свернув направо, Остановились на Сивцевом Вражке. "Что это за дом?" Спросил Ипполит Матвеевич. Остап посмотрел на розовый домик с мезонином и Ответил: "Общежитие студентов-химиков имени монаха Бертольда Шварца". "Неужели монаха?" "Ну пошутил, пошутил. Имени Семашко". Как и полагается рядовому студенческому общежитию в Москве, дом студентов-химиков давно уже был заселён Людьми, имеющими к химии довольно отдалённое Отношение. Студенты расползлись. Часть из них окончила курс и разъехалась по Назначениям. Часть была исключена за академическую Неуспешность. Именно эта часть, Год от года возрастая, образовала в розовом домике Нечто среднее между жилтовариществом и феодальным Посёлком. Тщетно пытались ряды новых студентов Ворваться в общежитие. Экс-химики были необыкновенно изобретательны и Отражали все атаки. На домик махнули рукой. Он стал считаться диким и исчез со всех планов МУНи. Его как будто бы не было, А между тем он был, и в нём жили Люди. Концессионеры поднялись по лестнице на второй этаж и Свернули в совершенно тёмный коридор. "Свет и воздух", сказал Остап. Внезапно в темноте у самого локтя Ипполита Матвеевича кто-то засопел. "Не пугайтесь, заметил Остап. Это не в коридоре, это за стеной. Фанера, как известно из физики, лучший проводник Звука. Осторожнее, держитесь за меня. Тут где-то должен быть несгораемый шкаф". Крик, который сейчас же издал Воробьянинов, Ударившись грудью об острый железный угол, Показал, что шкаф действительно где-то тут. "Что, больно? осведомился Остап. Это ещё ничего, это физические мучения. Зато сколько здесь было моральных мучений! Жутко вспомнить. Тут вот рядом стоял скелет, Собственность студента Иванопуло. Он купил его на Сухаревке, а держать в комнате Боялся, так что посетители сперва ударялись о кассу, А потом на них падал скелет. Беременные женщины были очень недовольны". По лестнице, шедшей винтом, компаньоны поднялись в Мезонин. Большая комната мезонина была разрезана Фанерными перегородками на длинные ломти в два Аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на пеналы с тем только отличием, Что кроме карандашей ручек здесь были люди и Примусы. "Ты дома, Коля?" Тихо спросил Остап, остановившись у центральной Двери. В ответ на это во всех пяти пеналах Завозились и загалдели. "Дома", ответили за дверью. "Опять к этому дураку гости спозаранку пришли", Зашептал женский голос из крайнего пенала слева. "Да дайте же человеку поспать", Буркнул пенал номер два. В третьем пенале радостно зашипели: "К Кольке из Милиции пришли за вчерашнее стекло". В пятом пенале молчали, там ржал примус и Целовались. Остап толкнул ногою дверь. Всё фанерное сооружение затряслось, и концессионеры Проникли в Колькину щель. Картина, представившаяся взору Остапа, При внешней своей невинности была ужасна. В комнате из мебели был только матрац в красную Полоску, лежавший на четырёх кирпичах. Но не это обеспокоило Остапа. Колькина мебель была ему известна давно. Не удивил его и сам Колька, сидящий на матраце С ногами, но рядом сидело такое небесное создание, Что Остап сразу омрачился. Такие девушки никогда не бывают деловыми знакомыми. Для этого у них слишком голубые глаза и чистая Шея. Это любовницы или ещё хуже, Это жёны и жёны любимые. И действительно, Коля называл создание Лизой, Говорил ей "ты" и показывал ей рожки. Ипполит Матвеевич снял свою касторовую шляпу. Остап вызвал Колю в коридор. Там они долго шептались. "Прекрасное утро, сударыня", сказал Ипполит Матвеевич. Голубоглазая сударыня засмеялась и без Всякой видимой связи с замечанием Ипполита Матвеевича заговорила о том, какие дураки живут в Соседнем пенале. "Они нарочно заводят примус, чтобы не было слышно, Как они целуются. Но вы поймите, это же глупо. Мы всё слышим. Вот они действительно ничего уже не Слышат из-за своего примуса. Хотите, я вам сейчас покажу? Слушайте". И Колина жена, постигшая все тайны Примуса, громко сказала: "Звери вы, Дураки". За стеной слышалось адское пение примуса и Звуки поцелуев. Видите, они ничего не слышат. Зверевы дураки, болваны и психопаты. Видите? Да, сказал Ипполит Матвеевич. А мы примуса не держим. Зачем? Мы ходим обедать в вегетарианскую столовую. Хотя я против вегетарианской столовой, Но когда мы с Колей поженились, он мечтал о Том, как мы вместе будем ходить в вегетарианскую. Ну вот мы и ходим. Я очень люблю мясо, А там котлеты из лапши. Только вы, пожалуйста, ничего не говорите Коле. В это время вернулся Коля с Остапом. Ну что ж, раз у тебя решительно нельзя остановиться, Мы пойдем к Пантелею. Верно, ребята! закричал Коля. Идите к Иванопуло, это свой парень. Приходите к нам в гости, сказала Колина жена. Мы с мужем будем очень рады. Опять в гости зовут, возмутились в крайнем пенале. Мало им гостей. А вы, дураки, болваны и психопаты, Не ваше дело, сказала Колина жена, не повышая Голоса. Ты слышишь, Иван Андреевич? Заволновались в крайнем пенале. Твою жену оскорбляют, а ты молчишь. Подали свой голос невидимые комментаторы и из других Пеналов. Словесная перепалка разрасталась. Компаньоны ушли вниз к Иванопуло. Студента не было дома. Ипполит Матвеевич зажег спичку. На дверях висела записка: буду не раньше девяти. Ч. Пантелей. Не беда, сказал Остап. Я знаю, где ключ. Он пошарил под несгораемой кассой, достал ключ и Открыл дверь. Комната студента Иванопуло была точно такого же Размера, как и Колина, но зато угловая. Одна стена ее была каменная, чем студент очень Гордился. Ипполит Матвеевич с огорчением заметил, Что у студента не было даже матраца. Отлично устроимся, сказал Остап. Приличная кубатура для Москвы. Если мы уляжемся все втроем на полу, То даже останется немного места. А Пантелей, сукин сын, куда он девал матрас, Интересно знать? Окно выходило в переулок, там ходил милиционер. Напротив, в домике, построенном на манер готической Башни, помещалось посольство крохотной державы. За железной решеткой играли в теннис, Летал белый мячик, слышались короткие возгласы. Аут, сказал Остап. Класс игры невысокий. Однако давайте отдыхать. Концессионеры разостлали на полу газеты. Ипполит Матвеевич вынул подушку-думку, Которую возил с собой. Остап повалился на телеграммы и заснул. Ипполит Матвеевич спал уже давно. Глава семнадцатая. Уважайте матрацы, граждане! Лиза, пойдем обедать. Мне не хочется. Я вчера уже обедала. Я тебя не понимаю. Не пойду я есть фальшивого зайца. Ну и глупо. Я не могу питаться вегетарианскими Сосисками. Сегодня будем есть шарлотку. Мне что-то не хочется. Говори тише, все слышно. И молодые супруги перешли на драматический шепот. Через две минуты Коля понял в первый раз за Три месяца супружеской жизни, что любимая женщина Любит морковные, картофельные и гороховые сосиски Гораздо меньше, чем он. Значит, ты предпочитаешь собачину диетическому Питанию? Закричал Коля. В горячности не учтя подслушивающих соседей. Да говори тише, громко закричала Лиза. И потом ты ко мне плохо относишься. Да, я люблю мясо. Иногда. Что же тут дурного? Коля изумленно замолчал. Этот поворот был для него неожиданным. Мясо пробило бы в Колином бюджете огромную, Незаполнимую брешь. Прогуливаясь вдоль матраца, на котором, свернувшись В узелок, сидела раскрасневшаяся Лиза, Молодой супруг производил отчаянные вычисления. Копирование на кальку в чертежном бюро Техносила Давало Коле Колычеву даже в самые удачные месяцы Никак не больше сорока рублей. За квартиру Коля не платил. В Диком поселке не было управдома, И квартирная плата была там понятием абстрактным. Десять рублей уходило на обучение Лизы кройке и Шитью на курсах с правами строительного техникума. Обед на двоих, одно первое, борщ монастырский и одно Второе, фальшивый заяц или настоящая лапша, Съедаемые честно пополам в вегетарианской столовой "Не укради", вырывал из бюджета супругов тринадцать Рублей в месяц. Остальные деньги расплывались неизвестно куда. Это больше всего смущало Колю. Куда идут деньги? Задумывался он, вытягивая рысфедером на небесного Цвета кальке длинную тонкую линию. При таких условиях перейти на мясоедение значило Гибель. Поэтому Коля пылко заговорил. Подумай только. Пожирать трупы убитых животных. Людоедство под маской культуры. Все болезни происходят от мяса. Конечно, с застенчивой иронией сказала Лиза. Например, ангина. Да, да и ангина. А что ты думаешь? Организм, ослабленный вечным Потреблением мяса, не в силах сопротивляться Инфекции. Как это глупо. Не это глупо. Глуп тот, кто стремится набить свой желудок, Не заботясь о количестве витаминов. Коля вдруг замолчал. Все больше и больше заслоняя фон из пресных и Вялых лапшевников, каши, картофельной чепухи, Перед Колиным внутренним оком предстала обширная Свиная котлета. Она, как видно, только что соскочила со сковороды. Она еще шипела, булькала и выпускала пряный дым. Кость из котлеты торчала, как дуэльный пистолет. "Ведь ты пойми, закричал Коля, Какая-нибудь свиная котлета отнимет у человека Неделю жизни". "Пусть отнимает, сказала Лиза. Фальшивый заяц отнимает полгода. Вчера, когда мы ели морковное жаркое, Я почувствовала, что умираю. Только я не хотела тебе говорить". "Почему же ты не хотела говорить?" "У меня не было сил, я боялась заплакать". "А теперь ты не боишься?" "Теперь мне уже все равно". Лиза всплакнула. "Лев Толстой, сказал Коля дрожащим голосом, Тоже не ел мяса". "Да, ответила Лиза, икая от слез. Граф ел спаржу". "Спаржа не мясо". "А когда он писал "Войну и мир", он ел Мясо. Ел, ел, ел. И когда Анну Каренину писал, лопал, Лопал, лопал". "Да замолчи!" "Лопал, лопал, лопал". "А когда "Крейцерову сонату" писал, тогда тоже Лопал? ядовито спросил Коля. "Крейцерова соната" маленькая. Попробовал бы он написать "Войну и мир", сидя на Вегетарианских сосисках". "Что ты, наконец, прицепилась ко мне со своим Толстым?" "Я к тебе прицепилась с Толстым? Я? Я к вам прицепилась с Толстым". Коля тоже перешел на вы. В финале громко ревели. Лиза поспешно с затылка на лоб натягивала голубую Вязаную шапочку. "Куда ты идешь?" "Оставь меня в покое, Иду по делу". И Лиза убежала. "Куда она могла пойти?" Подумал Коля. Он прислушался. "Много воли дано вашей сестре при советской власти", Сказали в крайнем слева пенале. "Утопиться", решили в третьем пенале. Пятый пенал развел примус и занялся обыденными Поцелуями. Лиза взволнованно бежала по улицам. Был тот час воскресного дня, когда счастливцы везут По Арбату с рынка матрацы. Молодожены и советские середняки главные покупатели Пружинных матрацев. Они везут их стоймя и обнимают обеими руками. Да как им не обнимать голубую в лоснящихся цветочках Основу своего счастья? Граждане, уважайте пружинный матрац в голубых Цветочках. Это семейный очаг, альфа и омега Меблировки, общее целое домашнего уюта, Любовная база, отец примуса. Как сладко спать под демократический звон его Пружин. Какие чудесные сны видит человек, Засыпающий на его голубой дерюге. Каким уважением пользуется каждый Матрацевладелец. Человек, лишенный матраца, жалок. Он не существует. Он не платит налогов, не имеет жены. Знакомые не дают ему взаймы денег до среды. Шоферы такси посылают ему вдогонку оскорбительные Слова. Девушки смеются над ним. Они не любят идеалистов. Человек, лишенный матраца, большей частью пишет Стихи. Под мягкий звон часов буре приятно отдыхать в Качалке. Снежинки вьются на дворе, и как мечты летают галки. Творит он за высокой конторкой телеграфа, Задерживая деловых матрацевладельцев, Пришедших отправлять телеграммы. Матрац сломает жизнь человеческую. В его обивке и пружинах таится некая сила Притягательная и до сих пор не исследованная. На призывный звон его пружин стекаются люди и вещи. Приходит финогент и девушки. Они хотят дружить с матрацевладельцами. Финогент делает это в целях фискальных, Преследующих государственную пользу, а девушки Бескорыстно, повинуясь законам природы. Начинается цветение молодости. Финогент, собравший налог, как пчела собирает Весеннюю взятку, с радостным гулом улетает в свой Участковый улей. А отхлынувших девушек заменяет жена и примус, Ювель номер один. Матрац ненасытен, он требует жертвоприношений. Поначалу он издает звон падающего меча. Ему нужна этажерка, ему нужен стол на глупых тумбах. Лязгая пружинами, он требует занавеси и портьеры Кухонной посуды. Он толкает человека и говорит ему: "Пойди купи жувель и скалку. Мне стыдно за тебя, человек, у тебя до сих Пор нет ковра. Работай, я скоро принесу тебе детей. Тебе нужны деньги на пеленки и колясочку". Матрац все помнит и все делает по-своему. Даже поэт не может избежать общей участи. Вот он везет с рынка матрац, с ужасом прижимаясь К его мягкому брюху. "Я сломлю твое упорство, поэт, Говорит матрац. Тебе уже не надо будет бегать на Телеграф писать стихи. Да и вообще, стоит ли их писать? Служи, и сальдо будет всегда в твою пользу. Подумай о жене и детях". "У меня нет жены", кричит поэт, Отшатываясь от пружинного учителя. "Она будет, и я не поручусь, что это будет Самая красивая девушка на земле. Я не знаю даже, будет ли она добра. Приготовься ко всему. У тебя родятся дети". "Я не люблю детей". "Ты полюбишь их". "Вы пугаете меня, гражданин Матрац". "Молчи, дурак, ты не знаешь всего. Ты еще возьмешь в Мосдреве кредит на мебель". "Я убью тебя, Матрац". "Щенок, если ты осмелишься это сделать, Соседи донесут на тебя в домоуправление". Так каждое воскресенье под радостный звон матрацев Циркулируют по Москве счастливцы. Но не этим одним, конечно, замечательно московское Воскресенье. Воскресенье музейный день. Есть в Москве особая категория людей. Она ничего не понимает в живописи, Не интересуется архитектурой и не любит памятников Старины. Эта категория посещает музеи исключительно Потому, что они расположены в прекрасных зданиях. Эти люди бродят по ослепительным залам, Завистливо рассматривают расписные потолки, Трогают руками то, что трогать воспрещено, И беспрерывно бормочут: "Эх, люди Жили". Им не важно, что стены расписаны французом Пюви де Шаванн. Им важно узнать, сколько это стоило бывшему Владельцу особняка. Они поднимаются по лестнице с мраморными изваяниями На площадках и представляют себе, Сколько лакеев стояло здесь, сколько жалования и Чаевых получал каждый лакей. На камине стоит фарфор, но они, не обращая на Него внимания, решают, что камин штука невыгодная, Слишком много уходит дров. В столовой, обшитой дубовой панелью, Они не смотрят на замечательную резьбу. Их мучит одна мысль, что ел здесь бывший хозяин Купец и сколько бы это стоило при теперешней Дороговизне. В любом музее можно найти таких людей. В то время как экскурсии бодро маршируют от одного Шедевра к другому, такой человек стоит посреди зала И, не глядя ни на что, мычит, тоскуя: "Эх, люди жили". Лиза бежала по улице, проглатывая слезы. Мысли подгоняли ее. Она думала о своей счастливой и бедной жизни. Вот если бы был еще стол и два стула, Было бы совсем хорошо. И примус, в конце концов, нужно завести, Нужно как-то устроиться. Она пошла медленнее, потому что внезапно вспомнила о Ссоре с Колей. Кроме того, ей очень хотелось есть. Ненависть к мужу разгорелась в ней внезапно. "Это просто безобразие", сказала она вслух. Есть захотелось еще сильней. Хорошо же, хорошо. Я сама знаю, что мне делать. И Лиза, краснея, купила у торговки бутерброд с Вареной колбасой. Как она ни была голодна, есть на улице показалось Неудобным. Как-никак, а она все-таки была Матрацевладелицей и тонко разбиралась в жизни. Она оглянулась и вошла в подъезд двухэтажного Особняка. Там, испытывая большое наслаждение, Она принялась за бутерброд. Колбаса была обольстительна. Большая экскурсия вошла в подъезд. Проходя мимо стоявшей у стены Лизы, Экскурсанты посматривали на нее. Пусть видят, решила озлобленная Лиза.