Жуткий век

Понедельник, дело было к вечеру. Голова болела прямо адова. Заявляюсь я в гараж к диспетчеру. Говорю, что мне уехать надобно. Говорю: "Давай путевку выпиши, Чтоб куда подальше да посеверней. Ты меня не нюхай, я не выпивший, Это я с тоски такой рассеянный. Я гулял на свадьбе в воскресенье, Тыкал вилкой, винегрет закусывал. Только я не пил за счастье Ксенино. Я вообще не пил, а так присутствовал. Я ни шкалика, ни полшкалика, А сидел жевал горбушку черного. Все глядел на Ксенькино очкарика, Как он строил из себя ученого. А я, может, сам из семинарии, Может, шиферюга я по случаю. Вижу, даже гости закемарили. Даже Ксенька, вижу, туча тучею. Но он поет, как хору всенощной, Все про иксы, игреки да синусы. А костюмчик! И взглянуть-то не на что. Инфпошив, фасончик на ковыкусе. И живет-то он не в Дубне Атомна, А в никаком-то под Каширою. Врет, что он там шеф над автоматною Электронно-счетною машиною. Дескать, он прикажет ей помножко мне двадцать Пять на девять с одной сотою. И сидит потом болтает ножками. Сам сачкует, а на работает. Он работает без ропота, Огоньки на пульте обтекаемо. Ну а нам, Нам-то среди роботов, Нам что делать, людям неприкаянным? В общем, стыл я стыл, как замороженный. А потом меня как что-то подняло. Встал, сказал за счастье новорожденной. Может, кто не понял. Ксенька поняла. И ушел я, не было двенадцати. Хлопнул дверью праздною: "Тись, Соколики!" И в какой-то вроде бы прострации я дошел до Станции Сокольники. В автомат пятак засунул молча я, Будто бы в копилку на часовенку, Но он залязгал, сука волчья, И порвал штаны не снизу доверху. Дальше я не помню, дальше кончики. Плакал я и бил его ботинками. Шухера свистели в колокольчики, Граждане смеялись над картинкой. Так давай, папаш, будь союзником, До суда поезжу в дни последние. Ох, обрыдла мне Вся эта музыка И это автоматное Столетие"