Фокус великого кино

Из сборника "Дюжина ножей в спину революции". Фокус великого кино. Отдохнем от жизни, помечтаем. Хотите? Садитесь, пожалуйста, в это мягкое кожаное кресло, В котором тонешь чуть не с головой. Я подброшу в камин угля, А вы закурите эту сигару. Недурной боливар, не правда ли? Я люблю, когда в полумраке кабинета, Как тигровый глаз, светится огонек сигары. Ну, Наполним еще раз наши рюмки темно-золотистым Хересом. На бутылочке-то пыли сколько наросло. Вековая пыль благородная. А теперь слушайте. Однажды в кинематографе я видел удивительную Картину. Море, берег, Высокая этакая отвесная скала, Саженей в десять. Вдруг у скалы закипела вода, Вынырнула человеческая голова. И вот человек, как гигантский оттолкнувшийся от Земли мяч, взлетел на десять саженей кверху, Стал на площадку скалы совершенно сухой и сотворил Крестное знамение. Вот так! Сначала пальцы его коснулись левого плеча, Потом правого, потом груди и, наконец, Лба. Он быстро оделся и пошел прочь от моря задом Наперед, пятясь, как рак. Взмахнул рукой, И окурок папиросы, валявшийся на дороге, Подскочил и влез ему в пальцы. Человек стал курить, втягивая в себя дым, Рождающийся в воздухе. По мере курения папироса делалась все больше и Больше и наконец стала совсем свежей, Только что закуренной. Человек приложил к ней спичку, вскочившую ему в руку С земли, Вынул коробку спичек, чиркнул загоревшуюся спичку о Коробочку, отчего спичка погасла, Вложил спичку в коробочку, папиросу, Торчащую во рту, сунул обратно в портсигар, Нагнулся, И плевок с земли вскочил ему прямо в рот. И пошел он дальше так же задом наперед, Пятясь, как рак. Дома сел перед пустой тарелкой и стаканом, Вылил изо рта в стакан несколько глотков красного Вина и принялся вилкой таскать изо рта куски Цыпленка, кладя их обратно на тарелку, Где они под ножом срастались в одно целое. Когда цыпленок вышел целиком из его горла, Подошел лакей и, взяв тарелку, Понес этого цыпленка на кухню жарить. Повар положил его на сковородку, потом снял сырого, Утыкал перьями, поводил ножом по его горлу, Отчего цыпленок ожил и потом весело побежал по Двору. Не правда ли, вам понятно, в чем тут дело? Это обыкновенные фильмы, Изображающие обыкновенные человеческие поступки, Но пущенные в обратную сторону. Ах, если бы наша жизнь была похожа на послушную Кинематографическую ленту! Повернул ручку назад, и пошло-поехало. Передо мной бумага, покрытая ровными строками этого Фельетона. Вдруг перо пошло в обратную сторону, Будто соскабливая написанное. И когда передо мной чистая бумага, я беру шляпу, Палку и, пятясь, выхожу на улицу. Шуршит лента, разматываясь в обратную сторону. Вот сентябрь позапрошлого года. Я сажусь в вагон. Поезд дает задний ход и мчится В Петербург. В Петербурге чудеса. С Невского уходят, Забирая свои товары селедочницы, Огуречницы, яблочницы и невоюющие солдаты, Торгующие папиросами. Большевистские декреты, как шелуха, Облетают со стен, и снова стены домов чисты и Нарядны. Вот во весь опор примчался на автомобиле задним Ходом Александр Федорович Керенский. Вернулся? Крути, Митька, живей! Въехал он в Зимний дворец, а там глядишь, Все новые и новые мелькания ленты. Ленин и Троцкий с компанией вышли, Пятясь, из особняка Хшисинской, Поехали задом наперед на вокзал, сели в Распломбированный вагон, тут же его запломбировали, И укатила вся компания задним ходом в Германию. А вот и совсем приятное зрелище. Керенский задом наперед вылетает из Зимнего дворца. Давно пора! Вскакивает на стол и напыщенно говорит рабочим: "Товарищи, если я вас покину, вы можете убить меня Своими руками. До самой смерти я с вами". Соврал, каналья. Как иногда полезно пустить ленту в обратную сторону. Быстро промелькнула Февральская революция. Забавно видеть, как пулеметные пули вылетали из тел Лежащих людей. Как влетали они обратно в дула пулеметов, Как вскакивали мертвые и бежали задом наперед, Размахивая руками. Крути, Митька, крути! Вылетел из царского дворца Распутин и покатил к себе В Тюмень. Лента-то ведь обратная. Жизнь все дешевле и дешевле. На рынках масса хлеба, мяса и всякого съестного Дрязгу. А вот и ужасная война тает, Как кусок снега на раскаленной плите. Мертвые встают из земли и мирно уносятся на носилках Обратно в свои части. Мобилизация быстро превращается в демобилизацию. И вот уже Вильгельм Гогенцоллерн стоит на балконе Перед своим народом, но его ужасные слова, Слова паука-кровопийцы об объявлении войны не Вылетают из уст, а наоборот, глотает он их, Ловя губами в воздухе. Ах, чтоб ты ими подавился! Митька, крути, крути, голубчик. Быстро мелькает поочередно четвертая Дума, Третья, вторая, первая. И вот уже на экране четко вырисовываются жуткие Подробности октябрьских погромов. Но, однако, тут это не страшно. Громилы выдергивают свои ножи из груди убитых. Те шевелятся, встают и убегают. Летающий в воздухе пух аккуратно сам слетается в Еврейские перины, и все принимает прежний вид. А что это за ликующая толпа? Что за тысячи шапок, летящих кверху? Что это за счастливые лица, по которым текут слезы Умиления? Почему незнакомые люди целуются, Черт возьми? Ах, Это манифест 17 октября, данный Николаем Вторым свободной России. Да ведь это, кажется, был самый счастливый момент во Всей нашей жизни. Митька, замри! Останови, черт, ленту, не крути дальше, Руки поломаю. Пусть замрет, Пусть застынет. Газетчик! Сколько за газету? Пятачок. Извозчик, полтинник на Конюшенную к Медведеву. Пошел живей, гривенник прибавлю. Здравствуйте. Дайте обед, рюмку коньяку и бутылку шампанского. Ну как не выпить на радостях? С манифестом вас! Сколько с меня за все? Четырнадцать с полтиной. А почему это у вас шампанское десять целковых за Бутылку, когда в Вене восемь? Разве можно так бессовестно грабить публику? Митька, Не крути дальше, замри. Хотя бы потому остановись, что мы себя видим на Пятнадцать лет моложе, почти юношами. Ах, сколько было надежд! И как мы любили, и как нас Любили. Отчего же вы Не пьете ваш херес? Камин погас, И я не вижу в серой мгле, Почему так странно Трясутся ваши плечи. Смеетесь вы Или плачете?