Цветной завиток

Глава вторая: Цветной завиток. Итак, профессор зажег шар и огляделся. Зажег рефлектор на длинном экспериментальном столе, Надел белый халат, позвенел какими-то инструментами На столе. Многие из тридцати тысяч механических экипажей, Бегавших в двадцать восьмом году по Москве, Проскакивали по улице Герцена, Шурша по гладким торцам, и через каждую минуту с Гулом и скрежетом скатывался с Герцена к Моховой Трамвай шестнадцатого, двадцать второго, Сорок восьмого или пятьдесят третьего маршрута. Отблески разноцветных огней забрасывал в зеркальные Стекла кабинета, и далеко и высоко был виден рядом С темной грузной шапкой храма Христа туманный, Бледный месячный серп. Но ни он, ни гул весенней Москвы нисколько не Занимали профессора Персикова. Он сидел на винтящемся трехногом табурете и Побуревшими от табаку пальцами вертел кремальеру Великолепного цейсовского микроскопа, В который был заложен обыкновенный неокрашенный Препарат свежих амеб. В тот момент, когда Персиков менял увеличение с пяти На десять тысяч, дверь приоткрылась, показалась Остренькая бородка, кожаный нагрудник, И ассистент позвал: "Владимир Ипатьевич, я установил брыжейку. Не хотите ли взглянуть?" Персиков живо сполз с табурета, Бросил кремальеру на пол дороги и, Медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет Ассистента. Там на стеклянном столе полузадушенная и Обмершая от страха и боли лягушка была распята на Пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные Внутренности, вытянутые из окровавленного живота, В микроскоп. "Очень хорошо", сказал Персиков и припал глазом к Окуляру микроскопа. Очевидно, что-то очень интересное можно было Рассмотреть в брыжейке лягушки, Где как на ладони, видные по рекам сосудов, Бойко бежали живые кровяные шарики. Персиков забыл о своих амебах и в течение полутора Часа по очереди с Ивановым припадал к стеклу Микроскопа. При этом оба ученые перебрасывались оживленными, Но непонятными простым смертным словами. Наконец Персиков отвалился от микроскопа, Заявив: "Сворачивается кровь, ничего не поделаешь". Лягушка тяжко шевельнула головой, И в ее потухающих глазах были явственны слова: "Сволочи вы, вот что". Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, Вернулся в свой кабинет, зевнул, Потер пальцами вечно воспаленные веки и, Присев на табурет, заглянул в микроскоп. Пальцы он наложил на кремальеру и уже собирался Двинуть винт, но не двинул. Правым глазом видел Персиков мутноватый белый диск и В нем смутных бледных амеб. А посредине диска сидел цветной завиток, Похожий на женский локон. Этот завиток и сам Персиков, и сотни его учеников Видели очень много раз, и никто не интересовался им. Да и незачем было. Цветной пучочек света лишь мешал наблюдению и Показывал, что препарат не в фокусе, Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом Винта, освещая поле ровным белым светом. Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на нарезку Винта и вдруг Дрогнули и слезли. Причиной этого был правый глаз Персикова. Он вдруг насторожился, изумился, Налился даже тревогой. Не бездарная посредственность на горе республики Сидела у микроскопа. Нет, сидел профессор Персиков. Вся жизнь, его помыслы сосредоточились в правом Глазу. Минут пять в каменном молчании высшее Существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз над Стоящим вне фокуса препаратом. Кругом все молчало. Панкрат заснул уже в своей комнате в вестибюле, И один только раз в отдалении музыкально и нежно Прозвенели стекла в шкапах. Это Иванов, уходя, запер свой кабинет. За ним простонала входная дверь. Потом уже послышался голос профессора. У кого он спросил, неизвестно. "Что такое? Ничего не понимаю". Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, Колыхнув старые стены института. Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на Столе. Профессор побледнел и занес руки над микроскопом Так, словно мать над дитятей, которому угрожает Опасность. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы Персиков двинул винт. О нет, он боялся уже, чтобы какая-нибудь посторонняя Сила не вытолкнула из поля зрения того, Что он увидал. Было полное белое утро с золотой полосой, Перерезавшей кремовое крыльцо института, Когда профессор покинул микроскоп и подошел на Онемевших ногах к окну. Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие Шторы закрыли утро, и в кабинете ожила мудрая ученая Ночь. Желтый и вдохновенный Персиков растопырил ноги и Заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами: "Но как же это так? Ведь это же чудовищно! Это чудовищно, господа", повторил он, Обращаясь К жабам в террарии. Но жабы спали и ничего ему не ответили. Он помолчал, потом подошел к выключателю, Поднял шторы, потушил все огни и заглянул в Микроскоп. Лицо его стало напряженным, Он сдвинул пустоватые желтые брови. "Угу, угу," Пробурчал он. "Пропал. Понимаю, Пооонимаю," протянул он, сумасшедше и вдохновенно Глядя на погасший шар над головой. Это просто. И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег Шар, заглянул микроскоп, радостно и как бы хищно Осклабился. "Я его поймаю! Торжественно и важно сказал он, поднимая палец Кверху. Поймаю, может быть, и от солнца". Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены института и косяком легло на Торца Герцена. Профессор смотрел в окно, соображая, Где будет солнце днем. Он то отходил, то приближался, Легонько пританцовывая, и наконец животом лег на Подоконник. Приступил к важной и таинственной Работе: стеклянным колпаком накрыл микроскоп, На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча И края колокола припечатал к столу, А на сургучных пятнах оттиснул свой большой палец. Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на Английский замок. Полусвет был в коридорах института. Профессор добрался до комнаты Панкрата и долго и Безуспешно стучал в нее. Наконец за дверью послышалось урчание как бы цепного Пса, харканье и мычание. Панкрат в полосатых подштанниках с завязками на Щиколотках предстал в светлом пятне. Глаза его дико уставились на ученого. Он еще легонько подвывал со сна. "Панкрат, сказал профессор, глядя на него поверх Очков, извини, что я тебя разбудил. Вот что, друг, в мой кабинет завтра утром не Ходить. Я там работу оставил, которую сдвигать Нельзя. Понял?" "Угу, по-по-по-понял," ответил Панкрат, Ничего не поняв. Он пошатывался и рычал. "Нет, слушай, ты проснись, Панкрат," Молвил зоолог и легонько потыкал Панкрата в ребра, Отчего у того на лице получился испуг и некоторая Тень осмысленности в глазах. "Кабинет я запер, продолжал Персиков. Так убирать его не нужно до моего прихода. Понял?" "Слушаюсь," прохрипел Панкрат. "Ну вот и прекрасно, ложись спать". Панкрат повернулся, исчез в двери и тотчас обрушился На постель, а профессор стал одеваться в вестибюле. Он надел серое летнее пальто и мягкую шляпу, Затем, вспомнив про картину в микроскопе, Уставился на свои калоши и несколько секунд глядел На них, словно видел их впервые. Затем левую надел и на левую хотел надеть правую, Но та не полезла. "Какая чудовищная случайность, Что он меня отозвааал, сказал ученый. Иначе я его так бы не заметил. Но что это сулит? Ведь это сулит черт знает что такое". Профессор усмехнулся, прищурился на калоши и левую Снял, а правую надел. "Боже мой, ведь даже нельзя представить себе всех Последствий". Профессор с презрением ткнул левую калошу, Которая раздражала его, не желая налезать на правую, И пошел к выходу в одной калоше. Тут же он потерял носовой платок и вышел, Хлопнув тяжелой дверью. На крыльце он долго искал в карманах спичек, Хлопая себя по бокам. Нашел и тронулся по улице с незажженной папиросой во Рту. Ни одного человека ученый не встретил до самого Храма. Там профессор, задрав голову, Приковался к золотому шлему. Солнце сладостно лизало его с одной стороны. "Как же раньше я не видал его? Какая случайность! Фу, дурак". Профессор наклонился и задумался, Глядя на разно обутые ноги. "Хм, как же быть? К Панкрату вернуться? Нет, его не разбудишь. Бросить ее подлую жалко, придется в руках нести". Он снял калошу и брезгливо понес ее. На стареньком автомобиле с Пречистенки выехали трое: Двое пьяненьких, и на коленях у них ярко Раскрашенная женщина в шелковых шароварах по моде Двадцать восьмого года. "Ээх, папаша! Крикнула она низким сиповатым голосом. Что ж ты другую-то калошу пропил? Видно, в Альказаре набрался". "Старичок!" завыл левый пьяненький. Правый высунулся из автомобиля и прокричал: "Отец, что, ночная на Волхонке открыта? Мы туда". Профессор строго посмотрел на них поверх очков, Выронил изо рта папиросу и тотчас забыл об их Существовании. На Пречистенском бульваре рождалась солнечная Прорезь, а шлем Христа начал пылать. Вышло солнце.