Рокк, часть 2

Лицо вошедшего произвело на Персикова то же Впечатление, что и на всех. Крайне неприятное впечатление. Маленькие глазки смотрели на весь мир изумленно и в То же время уверенно. Что-то развязное было в коротких ногах с плоскими Ступнями. Лицо иссиня бритое. Персиков сразу нахмурился. Он безжалостно похрипел винтом и, Глядя на вошедшего уже не поверх очков, А сквозь них, молвил: "Вы с бумагой? Где же она?" Вошедший, видимо, был ошеломлен тем, Что он увидал. Вообще он был мало способен Смущаться, но тут смутился. Судя по глазкам, его поразил прежде всего шкап в Двенадцать полок, уходивший в потолок и битком Набитый книгами. Затем, конечно, камеры, в которых, как в аду, Мерцал малиновый, разбухший в стеклах луч. И сам Персиков в полутьме у острой иглы луча, Выпадавшего из рефлектора, был достаточно странен и Величественен в винтовом кресле. Пришелец вперил в него взгляд, в котором явственно Прыгали искры почтения сквозь самоуверенность, Никакой бумаги не подал и сказал: "Я Александр Семенович Рокк". "Ну-с, так что?" "Я назначен заведующим показательным совхозом Красный Луч", пояснил пришлый. "Ну-с?" "И вот к вам, товарищ, с секретным отношением". "Интересно было бы узнать. Покороче, если можно". Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, Напечатанный на великолепной плотной бумаге. Его он протянул Персикову, а затем без приглашения Сел на винтящийся табурет. "Не толкните стол!", с ненавистью сказал Персиков. Пришелец испуганно оглянулся на стол, На дальнем краю которого в сыром темном отверстии Мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза. Холодом веяло от них. Лишь только Персиков прочитал бумагу, он поднялся с Табурета и бросился к телефону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в Крайней степени раздражения: "Простите, я не могу понять, как же так? Я--без моего согласия, совета. Да ведь он черт знает что наделает". Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на Табурете. "Извините, я не могу понять. Я, наконец, категорически протестую. Я не даю своей санкции на опыты с яйцами, Пока я сам не попробую их". Что-то квакало и постукивало в трубке, И даже издали было понятно, что голос в трубке Снисходительный, говорит с малым ребенком. Кончилось тем, что багровый Персиков с громом Повесил трубку и мимо нее в стену сказал: "Я умываю руки". Он вернулся к столу, взял с него бумагу, Прочитал ее раз сверху вниз поверх очков, Затем снизу вверх сквозь очки и вдруг взвыл: "Панкрат!" Панкрат появился в дверях, как будто поднялся по Трапу в опере. Персиков глянул на него и рявкнул: "Выйди вон, Панкрат!" И Панкрат, не выразив на своем лице ни малейшего Изумления, исчез. Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил: "Извольте-с, повинуюсь. Не мое дело. Да мне и не интересно". Пришельца профессор не столько обидел, Сколько изумил. "Извиняюсь, начал он. Вы же товарищ...". "Что вы все товарищ да товарищ", хмуро пробубнил Персиков и смолк. "Однако", написалось на лице у Рокка. "Изви-". "Так вот-с, пожалуйста, Перебил Персиков. Вот дуговой шар, От него вы получаете путем передвижения окуляра, Персиков щелкнул крышкой камеры, похожей на Фонографический аппарат, пучок, который вы можете Собрать путем передвижения объективов. Вот номер один и зеркало номер два. Персиков погасил луч, опять зажег его на полу Асбестовой камеры. А на полу в луче можете разложить все, Что вам нравится, и делать опыты. Чрезвычайно просто, не правда ли?" Персиков хотел выразить иронию и презрение, Но пришелец их не заметил, внимательно блестящими Глазками всматриваясь в камеру. "Только предупреждаю, продолжал Персиков. Руки не следует совать в луч, потому что, По моим наблюдениям, он вызывает разрастание Эпителия, а злокачественны они или нет, Я, к сожалению, еще не мог установить". Тут пришелец проворно спрятал свои руки за спину, Уронив кожаный картуз, и поглядел на руки Профессора. Они были насквозь прожжены йодом, А правая у кисти забинтована. "А как же вы, профессор?" "Можете купить резиновые перчатки у Швабе на Кузнецком, раздраженно ответил профессор. Я не обязан об этом заботиться". Тут Персиков посмотрел на пришельца, словно в лупу. "Откуда вы взялись? Вообще почему вы?" Рокк наконец обиделся сильно. "Извиня-". "Ведь нужно же знать, В чем дело. Почему вы уцепились за этот луч?" "Потому что это величайшей важности дело". "Ага, величайшей! Тогда Панкрат". И когда Панкрат появился: "Погоди, Я подумаю". И Панкрат покорно исчез. "Я, говорил Персиков, не могу принять, Вот чего. Почему нужна такая спешность и секрет?" "Вы, профессор, меня уже сбили с панталыку, Ответил Рокк. Вы же знаете, что куры все издохли До единой". "Ну так что же из этого? Завопил Персиков. Что же вы хотите их воскресить Моментально, что ли? И почему при помощи еще Неизвестного луча?" "Товарищ профессор, ответил Рокк. Вы меня, честное слово, сбиваете. Я вам говорю, что нам необходимо возобновить у себя Куроводство, потому что за границей пишут про нас Всякие гадости. Да". "И пусть себе пишут". "Ну, знаете", загадочно ответил Рокк и покрутил Головой. Кому, желал бы я знать, пришла в голову мысль Растить кур из яиц? "Мне", ответил Рокк. Ага, такс. А почему, позвольте узнать? Откуда вы узнали о свойствах луча? "Я, профессор, был на вашем докладе". Я с яйцами еще ничего не делал, Только собираюсь. "Ей-богу, выйдет", Убедительно, вдруг задушевно сказал Рокк. Ваш луч такой знаменитый, что хоть слонов можно Вырастить, не только цыплят. Знаете что, молвил Персиков, вы не зоолог? Нет? Жаль. Из вас вышел бы очень смелый Экспериментатор. Да! Только вы рискуете получить неудачу и только у меня Отнимаете время. "Мы вам вернем камеры". Что значит? Когда? "Да вот я выведу первую партию". Как? Вы это уверенно говорите? Хорошо-с. Панкрат! "У меня есть с собой люди", сказал Рокк, "и охрана". К вечеру кабинет Персикова осиротел. Опустели столы. Люди Рокка увезли три больших камеры, Оставив профессору только первую, его маленькую, С которой он начинал опыты. Надвигались июльские сумерки. Серость овладела институтом, потекла по коридорам. Кабинете слышались монотонные шаги. Это Персиков, не зажигая огня, мерил большую комнату От окна к дверям. Странное дело, в этот вечер необъяснимо тоскливое Настроение овладело людьми, населяющими институт, И животными. Жабы почему-то подняли особенно Тоскливый концерт и стрекотали зловеще и Предостерегающе. Панкрату пришлось ловить в коридорах ужа, Который ушел из своей камеры. И когда он его поймал, вид у ужа был Такой, словно тот собрался куда глаза глядят, Лишь бы только уйти. В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Персикова. Панкрат появился на пороге и увидал странную Картину. Ученый стоял одиноко посреди кабинета и глядел на Столы. Панкрат кашлянул и замер. "Вот, Панкрат", сказал Персиков и указал на Опустевший стол. Панкрат ужаснулся. Ему показалось, что глаза у профессора в сумерках Заплаканные. Это было так необыкновенно, так страшно. "Так точно", плаксиво ответил Панкрат и подумал: "Лучше б ты уж наорал на меня". "Вот", повторил Персиков, и губы у него дрогнули Точно так же, как у ребенка, у которого отняли Ни с того ни с сего любимую игрушку. "Ты знаешь, дорогой Панкрат, продолжал Персиков, Отворачиваясь к окну. Жена-то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, В оперетку она поступила, а теперь умерла, Оказывается. Вот история, Панкрат, милый. Мне письмо прислали". Жабы кричали жалобно, и сумерки одевали профессора. Вот она, ночь, Москва. Где-то какие-то белые шары за окнами загорались. Панкрат, растерявшись, тосковал, Держал от страху руки по швам. "Иди, Панкрат", тяжело вымолвил профессор и махнул Рукой. "Ложись спать, миленький голубчик, Панкрат". И наступила ночь. Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках, Прибежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, Вытащил из-под него початую бутылку русской горькой И разом выхлюпнул около чайного стакана, Закусил хлебом-солью, и глаза его несколько Повеселели. Поздним вечером, уже ближе к полуночи, Панкрат, сидя босиком на скамье в скупо освещенном Вестибюле, говорил бессонному дежурному Котелку, Почесывая грудь под ситцевой рубахой: "Лучше б убил, ей-бо!" "Неужели?" плакал с любопытством, Спрашивал Котелок. "Ей-бо!" Уверял Панкрат. "Великий ученый, согласился Котелок. Известно, лягушка жены не заменит". "Никак", согласился Панкрат. Потом он подумал и добавил: "Я свою бабу подумываю Выписать сюды. Чего ей в самом деле в деревне сидеть? Только она гадов этих не выносит нипочем". "Что говорить? Пакость ужаснейшая", согласился Котелок. Из кабинета ученого не слышно было ни звука, Да и света в нем не было. Не было полоски под дверью.