История в совхозе, часть 3

Наутро Александра Семеновича ожидала неприятность. Хранитель был крайне скомфужен. Руки прикладывал к сердцу, клялся и божился, Что не спал, но ничего не заметил. "Непонятное дело", уверял хранитель. "Я тут не причинен, товарищ Рокк". Спасибо вам, я от души благодарен, Распекал его Александр Семенович. Что вы, товарищ, думаете? Вас зачем приставили? Смотреть. Так вы мне и скажите, Куда они делись? Ведь вылупились они, Значит, удрали. Значит, вы дверь оставили открытой, Да ушли себе сами. Чтобы были мне цыплета! Некуда мне ходить. Что я своего дела не знаю? Обиделся наконец воин. Что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк? Куды ж они подевались? Да я почем знаю, взбесился наконец воин. Что я у караулю разве? Я зачем приставлен? Смотреть, чтобы камеры никто не упер. Я исполняю свою должность. Вот вам камеры. Ловить ваших цыплят я не обязан по закону. Кто его знает, какие у вас цыплята вылупятся, Может, их на велосипеде не догонишь. Александр Семенович несколько осекся, Побурчав еще что-то, и впал в состояние изумления. Дело-то на самом деле было странное. В первой камере, которую зарядили раньше всех, Два яйца, помещающиеся у самого основания луча, Оказались взломанными, и одно из них даже откатилось В сторону. Скорлупа валялась на асбестовом полу в Луче. Черт их знает, бормотал Александр Семенович. Окна заперты. Не через крышу же они улетели. Он задрал голову и посмотрел туда, где в стеклянном Переплете крыши было несколько широких дыр. Что вы, Александр Семенович, крайне удивилась Дуня, Станут вам цыплята летать. Они тут где-нибудь. Цып, цып, цып, начала она кричать и заглядывать в Углы оранжереи, где стояли пыльные цветочные вазоны, Какие-то доски и хлам. Но никакие цыплята нигде не отзывались. Весь состав служащих часа два бегал по двору Совхоза, разыскивая проворных цыплят, И нигде ничего не нашел. День прошел крайне возбужденно. Караул камер был увеличен еще сторожем, И тому был дан строжайший приказ каждые четверть Часа заглядывать в окна камер и чуть что звать Александра Семеновича. А хранитель сидел, насупившись у дверей, держа Винтовку между колен. Александр Семенович совершенно захлопотался и только Во втором часу дня пообедал. После обеда он поспал часок в прохладной тени на Бывшей атаманке Шереметева, напился совхозовского Сухарного кваса, сходил в оранжерею и убедился, Что теперь там все в полном порядке. Старик сторож лежал животом на рогоже и, Мигая, смотрел в контрольное стекло первой камеры, А хранитель бодрствовал, не уходя от дверей. Но были и новости. Яйца в третьей камере, заряженные позже всех, Начали как-то причмокивать и цокать, Как будто внутри их кто-то всхлипывал. Ух, зреют, сказал Александр Семенович. Вот зреют теперь вижу. Видал? отнесся он к сторожу. Да дело замечательно, ответил тот, Качая головой и совершенно двусмысленным тоном. Александр Семенович посидел немного у камер, Но при нем никто не вылупился. Он поднялся с корточек, размялся и заявил, Что из усадьбы никуда не уходит, А только пройдет на пруд выкупаться чтобы его в Случае чего немедленно вызвали. Он сбегал во дворец, в спальню, где стояли две Узкие пружинные кровати со скомканным бельем и на Полу была навалена груда зеленых яблоков и горы Проса, приготовленного для будущих выводков, Вооружился мохнатым полотенцем, А подумав, захватил с собой и флейту, С тем чтобы на досуге поиграть над водной гладью. Он бодро выбежал из дворца, пересек двор совхоза и По ивовой аллейке направился к пруду. Бодро шел Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту Под мышкой. Небо изливало зной сквозь ивы, И тело ныло и просилось в воду. По правой руке у Рокка началась заросли лопухов, Которую он, проходя, плюнул, и тотчас в глубине Разлапистой путаницы послышалось шуршание, Как будто кто-то поволок бревно. Почувствовав мимолетное неприятное сосание в сердце, Александр Семенович повернул голову к заросли и Посмотрел с удивлением. Пруд уже два дня не отзывался никакими звуками. Шуршание смолкло. Поверх лопухов мелькнула Привлекательно гладь пруда и серая крыша купаленки. Несколько стрекоз метнулись перед Александром Семеновичем. Он уже хотел повернуть к деревянным Мосткам, как вдруг шорох в зелени повторился, И к нему присоединилось короткое сипение, Как будто высочилось масло и пар из паровоза. Александр Семенович насторожился и стал Всматриваться в глухую стену сорной заросли. А Александр Семенович, прозвучал в этот момент голос Жены Рокка, и белая ее кофточка мелькнула, Скрылась, но опять мелькнула в малиннике. Подожди, я тоже пойду купаться. Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего Ей не ответил, весь приковавшись к лопухам. Сероватое и оливковое бревно начало подниматься из Их чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые пятна, Как показалось Александру Семеновичу, усеивали Бревно. Оно начало вытягиваться и сгибаясь, И шевелясь, и вытянулось так высоко, Что перегнало низенькую корявую иву. Затем верх бревна надломился, немного склонился, И над Александром Семеновичем оказалось что-то Напоминающее по высоте электрический московский Столб. Но только это что-то было раза в три Толще столба и гораздо красивее его благодаря Чешуйчатой татуировке. Ничего еще не понимая, но уже холодея, Александр Семенович глянул наверх ужасного столба, И сердце в нем на несколько секунд прекратило бой. Ему показалось, что мороз ударил внезапно в Августовский день, а перед глазами стало так Сумеречно, точно он глядел на солнце сквозь летние Штаны. На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена и украшена желтым Круглым пятном по оливковому фону. Лишенные век открытые ледяные и узкие глаза сидели в Крыше головы, и в глазах этих мерцала совершенно Невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно клюнула Воздух. Весь столб вобрался в лопухи, И только одни глаза остались и, не мигая, Смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким потом, произнес четыре слова, Совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума Страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между Листьями. "Что это за шутки?" Затем ему вспомнилось, что факиры. Да, да! Индия. Плетеная корзинка и картинка. Заклинают. Голова вновь взвилась и стала выходить в Туловище. Александр Семенович поднес флейту к губам, Хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь, Вальс из Евгения Онегина. Глаза в зелени тотчас же загорелись непримиримой Ненавистью к этой опере. "Что ты, одурел, что играешь на жаре?" Послышался веселый голос Мани. И где-то краем глаза справа уловил Александр Семенович белое пятно. Затем истошный визг пронизал весь Совхоз, разросся и взлетел, а вальс запрыгал, Как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее покинули Александра Семеновича, опустив его душу на покаяние. Змея приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в Человека, как пружина, выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги, и вальс кончился. Змея махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, Где была белая кофточка на дороге. Рокк видел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой, и ее длинные волосы, Как проволочные, поднялись на пол аршина над Головой. Змея на глазах Рокка, Раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло Что-то похожее на вилку, ухватила зубами Маню о Оседающую пыль за плечо так, что вздернула ее на Аршин над землей. Тогда Маня повторила режущий предсмертный крик. Змея извернулась пятисаженным винтом, Хвост ее взмел смерч. И стала Маню давить. Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как лопались ее кости. Высоко над землей взметнулась голова Мани, Нежно прижавшись к змеиной щеке. Изо рта у Мани плеснуло кровью, выскочила сломанная Рука, и из-под ногтей брызнули фонтанчики крови. Затем змея, вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом Надела свою голову на голову Мани и стала налезать На нее, как перчатка на палец. От змеи во все стороны било такое жаркое дыхание, Что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не Смел его с дороги в едкой пыли. Вот тут-то Рокк и поседел. Сначала левая, и потом правая половина его черной, Как сапог, головы покрылась серебром. В смертной тошноте он оторвался наконец от дороги и, Ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким Ревом, бросился бежать.