Катастрофа

Глава десятая. Катастрофа. В ночной редакции газеты "Известия" ярко горели Шары, и толстый выпускающий редактор на свинцовом Столе верстал вторую полосу с телеграммами по Союзу Республик. Одна гранка попалась ему на глаза. Он всмотрелся в нее через пенсне и захохотал. Созвал вокруг себя корректоров из корректорской и Метранпажа и всем показал эту гранку. На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано: "Грачевка Смоленской губернии. В уезде появилась курица величиной с лошадь и Лягается, как конь. Вместо хвоста у нее буржуазные дамские перья". Наборщики страшно хохотали. "В мое время, заговорил выпускающий, Хихикая жирно, когда я работал у Вани Сытина в "Русском слове", допивались до слонов. Это верно. А теперь, стало быть, До страусов". Наборщики хохотали. "А ведь верно, страус! Заговорил метранпаж. Что же ставить, Иван Ванифадьевич?" "Да что ты сдурел? Ответил выпускающий. Я удивляюсь, как секретарь пропустил. Просто пьяная телеграмма". "Попраздновали, это верно", согласились наборщики, И метранпаж убрал со стола сообщение о страусе. Поэтому Известия и вышли на другой день, Содержа, как обыкновенно, массу интересного Материала, но без каких бы то ни было намеков На Грачёвского страуса. Приват-доцент Иванов, аккуратно читающий Известия у Себя в кабинете, свернул лист, Зевнув, молвил: "Ничего интересного", И стал надевать белый халат. Через некоторое время в кабинете у него загорелись Горелки и заквакали лягушки. В кабинете же профессора Персикова была кутерьма. Испуганный Панкрат стоял и держал руки по швам. "Понял. Слушаю-с", говорил он. Персиков запечатанный сургучом пакет вручил ему, Говоря: "Поедешь прямо в отдел животноводства к Этому заведующему Птахе и скажешь ему прямо, Что он свинья. Скажи, что я так, профессор Персиков, Так и сказал. И пакет ему отдай". "Хорошенькое дело", подумал бледный Панкрат и Убрался с пакетом. Персиков бушевал. "Это черт знает что такое! Скулил он, разгуливая по кабинету и потирая руки в Перчатках. Это неслыханное издевательство надо мной И над зоологией. Эти проклятые куриные яйца везут Грудами, а я два месяца не могу добиться Необходимого. Словно до Америки далеко. Вечная кутерьма, вечное безобразие. Он стал считать по пальцам. Ловля, ну, десять дней самое большее. Ну хорошо, пятнадцать. Ну хорошо, двадцать. И перелет два дня: из Лондона в Берлин день, Из Берлина к нам шесть часов. Какое-то неописуемое безобразие!" Он яростно набросился на телефон и стал куда-то Звонить. В кабинете у него было все готово для каких-то Таинственных и опаснейших опытов. Лежала полосами нарезанная бумага для заклейки Дверей, лежали водолазные шлемы с отводными трубками И несколько баллонов, блестящих, Как ртуть, с этикеткою "Доброхим. Не прикасаться" и рисунком черепа со скрещенными Костями. Понадобилось по меньшей мере три часа, Чтоб профессор успокоился и приступил к мелким Работам. Так он и сделал. В институте он работал до одиннадцати часов вечера и Поэтому ни о чем не знал, что творится за Кремовыми стенами. Ни нелепый слух, пролетевший по Москве о каких-то Змеях, ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней Газете ему остались неизвестны, Потому что доцент Иванов был в Художественном театре На "Фёдоре Иоанновиче". И, стало быть, сообщить новость профессору было Некому. Персиков около полуночи приехал на Пречистенку и лег Спать, почитав еще на ночь в кровати какую-то Английскую статью в журнале "Зоологический вестник", Полученном из Лондона. Он спал, да спала и вся вертящаяся до поздней Ночи Москва. И не спал лишь громадный серый корпус На Тверской улице во дворе, где страшно гудели, Потрясая все здание, ротационные машины Известий. В кабинете выпускающего происходила невероятная Кутерьма и путаница. Он, совершенно бешеный, с красными глазами, Метался, не зная, что делать, и посылал всех Чертовой матери. Метранпаж ходил за ним и, дыша винным духом, Говорил: "Ну что же, Иван Ванифадьевич, Не беда, пускай завтра утром выпускают экстренное Приложение. Не из машины же номер выдирать". Наборщики не разошлись домой, а ходили стаями, Сбивались кучами и читали телеграммы, Которые шли теперь всю ночь напролет, Через каждые четверть часа становясь все чудовищнее И страшнее. Острая шляпа Альфреда Бронского мелькала в Ослепительном розовом свете, заливавшем типографию, И механический толстяк скрипел и ковылял, Показываясь то здесь, то там. В подъезде хлопали двери, и всю ночь появлялись Репортеры. По всем двенадцати телефонам типографии Звонили непрерывно, и станция почти механически Подавала в ответ на загадочные трубки: "Занято, Занято". И на станции перед бессонными барышнями Пели и пели сигнальные рожки. Наборщики облепили механического толстяка, И капитан дальнего плавания говорил им: "Аэропланы с газом придется посылать". "Не иначе, отвечали наборщики, ведь это ж что ж Такое?" Затем страшная матерная ругань Перекатывалась в воздухе, и чей-то визгливый голос Кричал: "Это Персикова расстрелять надо!" "При чем тут Персиков? Отвечали из гущи. Этого сукина сына в совхозе, вот кого расстрелять!" "Охрану надо было поставить!" Выкрикивал кто-то. "Да может это вовсе и не яйца". Все здание тряслось и гудело от ротационных колес, И создавалось такое впечатление, что серый Неприглядный корпус полыхает электрическим пожаром. Занявшийся день не остановил его, напротив, Только усилил, хоть и электричество погасло. Мотоциклетки одна за другой вкатывались в Асфальтовый двор вперемешку с автомобилями. Вся Москва встала, и белые листы газеты одели ее, Как птицы. Листы сыпались и шуршали у всех в Руках. И у газетчиков к одиннадцати часам дня не Хватило номеров, несмотря на то, что Известия Выходили в этом месяце тиражом в полтора миллиона Экземпляров. Профессор Персиков выехал с Пречистенки на автобусе И прибыл в институт. Там его ожидала новость. В вестибюле стояли аккуратно обшитые металлическими Полосами деревянные ящики в количестве трех штук, Испещренные заграничными наклейками на немецком Языке. И над ними царствовала одна русская меловая Надпись: "Осторожно, яйца". Бурная радость овладела профессором. "Наконец-то! Вскричал он. Панкрат, взламывай ящики немедленно и Осторожно, чтобы не побить. Ко мне в кабинет". Панкрат немедленно исполнил Приказание, и через четверть часа в кабинете Профессора, усеянном опилками и обрывками бумаги, Забушевал его голос. "Да они что же, издеваются надо мной, Что ли? выл профессор, потрясая кулаками и вертя в Руках яйца. Это какая-то скотина, а не птаха. Я не позволю смеяться надо мной. Это что такое, Панкрат?" "Яйца-с, отвечал Панкрат горестно. Куриные, понимаешь, куриные. Черт бы их задрал! На какого дьявола они мне нужны? Пусть посылают их этому негодяю в его совхоз". Персиков бросился в угол к телефону, Но не успел позвонить. "Владимир Ипатьич, Владимир Ипатьич! Загремел в коридоре института голос Иванова. Персиков оторвался от телефона, и Панкрат стрельнул В сторону, давая дорогу приват-доценту. Тот вбежал в кабинет вопреки своему джентльменскому Обычаю, не снимая серой шляпы, Сидящей на затылке, и с газетным листом в руках. "Вы знаете, Владимир Ипатьич, что случилось? Выкрикивал он и взмахнул перед лицом Персикова Листом с надписью "Экстренное приложение", Посредине которого красовался яркий цветной рисунок. "Нет, выслушайте, что они сделали, В ответ закричал, не слушая Персиков. Они меня вздумали удивить куриными яйцами. Этот птаха форменный идиот. Посмотрите!" Иванов совершенно ошалел. Он в ужасе уставился на вскрытые ящики, Потом на лист, затем глаза его почти выпрыгнули с Лица. "Так вот что! Задыхаясь, бормотал он. Теперь я понимаю". "Нет, Владимир Ипатьич, вы только гляньте". Он мгновенно развернул лист и дрожащими пальцами Указал Персикову на цветное изображение. На нем, как страшный пожарный шланг, Извивалась оливковая в желтых пятнах змея в странной Смазанной зелени. Она была снята сверху с легонькой летательной Машины, осторожно скользнувшей над змеей. "Кто это, по-вашему, Владимир Ипатьич?" Персиков сдвинул очки на лоб, потом передвинул их на Глаза, всмотрелся в рисунок и сказал в крайнем Удивлении: "Что за черт? Это... Да это анаконда, водяной удав". Иванов сбросил шляпу, опустился на стул и сказал, Выстукивая каждое слово кулаком по столу: "Владимир Ипатьич, это анаконда из Смоленской губернии. Что-то чудовищное. Вы понимаете, этот негодяй вывел змей вместо кур. И вы поймите, они дали такую же самую феноменальную Кладку, как лягушки". "Что такое? Ответил Персиков, и лицо его сделалось бурым. Вы шутите, Петр Степанович? Откуда?" Иванов онемел на мгновение, Потом получил дар слова и, тыча пальцем в открытый Ящик, где сверкали беленькие головки в желтых Опилках, сказал: "Вот откуда". "Чтооо?" Завыл Персиков, начиная соображать. Иванов совершенно уверенно взмахнул двумя сжатыми Кулаками и закричал: "Будьте покойны, Они ваш заказ на змеиные и страусовые яйца переслали В совхоз, а куриные вам по ошибке". "Боже мой, боже мой!" Повторил Персиков и, зеленея лицом, стал садиться на Виляющий табурет. Панкрат совершенно дурел у двери, побледнел и Онемел. Иванов вскочил, схватил лист и, Подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши Профессору: "Ну, теперь они будут иметь веселую Историю. Что теперь будет, я решительно не Представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте! И он завопил вслух, вычитывая первое попавшееся Место со скомканного листа. Змеи идут стаями в направлении Можайска, Откладывая неимоверное количество яиц. Яйца были замечены в Духовском уезде. Появились крокодилы и страусы. Части особого назначения и отряды государственного Управления прекратили панику в Вязьме после того, Как зажгли пригородный лес, остановивший движение Гадов". Персиков, разноцветный и сине-бледный, С сумасшедшими глазами, поднялся с табурета и, Задыхаясь, начал кричать: "Анаконда, Анаконда, водяной удав, боже мой!" В таком состоянии его еще никогда не видали ни Иванов, ни Панкрат. Профессор сорвал одним взмахом галстук, Оборвал пуговицы на сорочке, побагровел страшным Параличным цветом и, шатаясь, с совершенно тупыми Стеклянными глазами ринулся куда-то вон. Вопль разлетелся под каменными сводами института. "Анаконда, анаконда", загремело эхо. "Лови профессора, взвизгнул Иванов Панкрату, Заплясавшему от ужаса на месте. Воды ему, у него удар".