Бой и смерть

Глава одиннадцатая. Бой и смерть. Пылала бешеная электрическая ночь в Москве, Горели все огни, и в квартирах не было места, Где бы не сияли лампы со сброшенными абажурами. Ни в одной квартире Москвы, насчитывающей четыре Миллиона населения, не спал ни один человек, Кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как попало. В квартирах что-то выкрикивали поминутно искаженные Лица выглядывали в окна во всех этажах, Устремляя взоры в небо во всех направлениях, Изрезанное прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые огни, Отбрасывали тающие бледные конусы на Москву и Исчезали и гасли. Небо беспрерывно гудело очень низким аэропланным Гулом. В особенности страшно было на Тверской-Ямской. На Александровский вокзал через каждые десять минут Приходили поезда, сбитые как попало, Из товарных и разноклассных вагонов и даже цистерн, Облепленных обезумевшими людьми. И по Тверской-Ямской бежали густой кашей, Ехали в автобусах, ехали на крышах трамваев, Давили друг друга и попадали под колеса. На вокзале то и дело вспыхивала трескучая тревожная Стрельба поверх толпы. Это воинские части останавливали панику сумасшедших, Бегущих по стрелкам железных дорог из Смоленской Губернии на Москву. На вокзале то и дело с бешеным легким всхлипыванием Вылетали стекла в окнах и выли все паровозы. Все улицы были усеяны плакатами, Брошенными и растоптанными. И эти же плакаты под жгучими малиновыми рефлекторами Глядели со стен. Они всем уже были известны, И никто их не читал. В них Москва объявлялась на военном положении. В них грозили за панику и сообщали, Что в Смоленской губернии часть за частью уже едут Отряды Красной армии, вооруженные газами. Но плакаты не могли остановить воющей ночи. В квартирах роняли и били посуду и цветочные вазоны, Бегали, задевая за углы, разматывали и сматывали Какие-то узлы и чемоданы в тщетной надежде Пробраться на Каланчевскую площадь, На Ярославский или Николаевский вокзал. Увы, все вокзалы, ведущие на север и восток, Были оцеплены густейшим слоем пехоты и громадные Грузовики, колыша и бренча цепями, Доверху нагруженные ящиками, поверх которых сидели Армейцы в остроконечных шлемах, Ощетинившиеся во все стороны штыками, Увозили запасы золотых монет из подвалов Народного Комиссариата финансов и громадные ящики с надписью "Осторожно, Третьяковская галерея". Машины рявкали и бегали по всей Москве. Очень далеко на небе дрожал отсвет пожара и Слышались, колыша густую черноту августа, Беспрерывные удары пушек. Под утро по совершенно бессонной Москве, Не потушившей ни одного огня, вверх по Тверской, Сметая все встречное, что жалось в подъезды и Витрины, выдавливая стекла, прошла многотысячная Стрекочущая копытами по торцам змея Конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых спинах, И кончики пик кололи небо. Толпа, мечущаяся и воющая, как будто ожила сразу, Увидав ломящиеся вперед, рассекающие Расплеснутое варево безумия, шеренги. В толпе на тротуарах начали призывно, С надеждою выть. "Да здравствует Конная армия!" Кричали исступленные женские голоса. "Да здравствует!" Отзывались мужчины. "Задавят, давят!" Выли где-то. "Помогите!" Кричали с тротуара. Коробки папирос, серебряные деньги, Часы полетели в шеренги с тротуаров. Какие-то женщины выскакивали на мостовую и, Рискуя костями, плелись с боков конного строя, Цепляясь за стремена и целуя их. Беспрерывном стрекоте копыт изредка взмывали голоса Взводных: "Короче повод!" Где-то пели весело и разухабисто, И с коней смотрели в зыбком рекламном свете лица В заломленных малиновых шапках. То и дело, прерывая шеренги конных, С открытыми лицами шли на конях же странные фигуры В странных чадрах, с отводными за спину трубками и С баллонами на ремнях за спиной. За ними ползли громадные цистерны-автомобили с Длиннейшими рукавами и шлангами, точно на пожарных Повозках, и тяжелые раздавливающие торцы, Наглухо закрытые и светящиеся узенькими бойницами Танки на гусеничных лапах. Прерывали шеренги конных и шли автомобили, Зашитые наглухо в серую броню, с теми же трубками, Торчащими наружу, и белыми нарисованными черепами на Боках с надписью "Газ Доброхим". "Выручайте, братцы! Завывали с тротуаров. Бейте гадов, спасайте Москву!" "Мать, мать!" Перекатывались по рядам папиросы пачками прыгали в Освещенном ночном воздухе, и белые зубы скалились на Ошалевших людей с коней. По рядам разливалось глухое и щиплющее сердце пение: "Ни туз, ни дама, ни валет, Побьем мы гадов, Без сомненья. Четыре сбоку ваших нет". Гудящие раскаты "Ура!" Выплывали над всей этой кашей, потому что пронесся Слух, что впереди шеренг на лошади, в таком же Малиновом башлыке, как и все всадники, Едет ставший легендарным десять лет назад, Постаревший и поседевший командир Конной Граматы. Толпа завывала, и в небо улетал, Немного успокаивая метущиеся сердца, Гул: "Ура! Ура!" Институт был скупо освещён. События в него долетали только отдельными смутными и Глухими отзвуками. Раз под огненными часами близ манежа грохнул веером Залп. Это расстреляли на месте мародёров, Пытавшихся ограбить квартиру на Волхонке. Машинного движения на улице здесь было мало, Оно всё сбивалось к вокзалам. В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа, Отбрасывая пучок на стол, Персиков сидел, Положив голову на руки, и молчал. Слоистый дым веял вокруг него, луч в ящике погас. В террариях лягушки молчали, потому что уже спали. Профессор не работал и не читал. В стороне над левым его локтем лежал вечерний выпуск Телеграмм на узкой полосе, сообщавший, Что Смоленск горит весь и что артиллерия Обстреливает Можайский лес по квадратам, Громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех Сырых оврагах. Сообщалось, что эскадрилья аэроплана под Вязьмою Действовала весьма удачно, залив газом почти весь Уезд, но что жертвы человеческие в этих Пространствах неисчислимы из-за того, Что население вместо того, чтобы покидать уезды в Порядке правильной эвакуации, благодаря панике Металось разрозненными группами на свой риск и Страх, кидаясь куда глаза глядят. Сообщалось, что отдельная Кавказская кавалерийская Дивизия в Можайском направлении блистательно Выиграла бои со страусовыми стаями, Перерубив их всех и уничтожив громадные кладки Страусовых яиц. При этом дивизия понесла незначительные потери. Сообщалось от правительства, что в случае, если Гадов не удастся удержать в двухсот верстной зоне от Столицы, она будет эвакуирована в полном порядке. Служащие и рабочие должны соблюдать полное Спокойствие. Правительство примет самые жестокие Меры к тому, чтобы не допустить смоленской истории, В результате которой благодаря смятению, вызванному Неожиданным нападением гремучих змей, Появившихся в количестве нескольких тысяч, Город загорелся во всех местах, Где бросили горящие печи начали безнадежный Повальный исход. Сообщалось, что продовольствием Москва обеспечена, По меньшей мере, на полгода и что Совет при Главнокомандующем предпринимает срочные меры к Бронировке квартир для того, чтобы вести бои с Гадами на самых улицах столицы, В случае если Красным армиям и аэропланам, И эскадрильям не удастся удержать нашествие Пресмыкающихся. Ничего этого профессор не читал, Смотрел остекленевшими глазами перед собой и курил. Кроме него, только два человека были в институте: Панкрат и то и дело заливающаяся слезами экономка Марья Степановна, бессонная уже третью ночь, Которую она проводила в кабинете профессора, Ни за что не желающего покинуть свой единственный Оставшийся потухший ящик. Теперь Марья Степановна приютилась на клеенчатом Диване в тени в углу и молчала в скорбной Думе, глядя, как чайник с чаем, Предназначенный для профессора, закипал на Треножнике газовой горелки. Институт молчал, и всё произошло внезапно. С тротуара вдруг послышались ненавистные звонкие Крики, так что Марья Степановна вскочила и Взвизгнула. На улице замелькали огни фонарей, И отозвался голос Панкрата в вестибюле. Профессор плохо воспринял этот шум. Он поднял на мгновение голову, пробормотал: "Ишь, как беснуются. Что ж я теперь поделаю?" И вновь впал оцепенение. Но оно было нарушено. Страшно загремели кованые двери института, Выходящие на Герцена, и все стены затряслись. Затем лопнул сплошной зеркальный слой в соседнем Кабинете. Зазвенело и высыпало стекло в кабинете профессора, И серый булыжник прыгнул в окно, Развалив стеклянный стол. Лягушки шарахнулись в террариях и подняли вопль. Заметалась, завизжала Марья Степановна, Бросилась к профессору, хватая его за руки и крича: "Убегайте, Владимир Ипатьевич, Убегайте!" Тот поднялся с винтящегося стула, Выпрямился и, сложив палец крючком, Ответил. Причем его глаза на миг приобрели прежний Остренький блеск, напоминавший прежнего Вдохновенного Персикова. "Никуда я не пойду, проговорил он. Это просто глупость. Они мечутся как сумасшедшие. Но если вся Москва сошла с ума, то куда Же я уйду? И пожалуйста, перестаньте кричать. При чем здесь я? Панкрат", позвал он и нажал Кнопку. Вероятно, он хотел, чтоб Панкрат прекратил Всю суету, которую он вообще никогда не любил. Но Панкрат ничего уже не мог поделать. Грохот кончился тем, что двери института Растворились и издалека донеслись хлопушечки Выстрелов, а потом весь каменный институт загрохотал Бегом, выкриками, боем стекол. Марья Степановна вцепилась в рукав Персикова и Начала его тащить куда-то. Он отбился от нее, вытянулся во весь рост и, Как был в белом халате, вышел в коридор. "Ну?" спросил он. Двери распахнулись, и первое, что появилось в Дверях, это спина военного с малиновым шевроном и Звездой на левом рукаве. Он отступал из двери, в которую напирала яростная Толпа, спиной и стрелял из револьвера. Потом он бросился бежать мимо Персикова, Крикнув ему: "Профессор, спасайтесь! Я больше ничего не могу сделать". Его словам ответил визг Марьи Степановны. Военный проскочил мимо Персикова, стоявшего как Белое изваяние, и исчез во тьме извилистых коридоров В противоположном конце. Люди вылетели из дверей, завывая: "Бей его! Убивай мирового злодея! Ты распустил гадов". Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в Коридорах, и кто-то выстрелил. Замелькали палки. Персиков немного отступил назад, Прикрыл дверь, ведущую в кабинет, где в ужасе на Полу на коленях стояла Марья Степановна, Распростер руки, как распятый. Он не хотел пустить толпу и закричал в раздражении: "Это форменное сумасшествие! Вы совершенно дикие звери. Что вам нужно?" Завыл: "Вон отсюда!" И закончил фразу резким, всем знакомым выкриком: "Панкрат, гони их вон!" Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат с разбитой головой, истоптанный и рваный в Клочья, лежал неподвижно в вестибюле, и новые, И новые толпы рвались мимо него, Не обращая внимания на стрельбу милиции с улицы. Низкий человек на обезьяньих кривых ногах, В разорванном пиджаке, в разорванной манишке, Сбившейся на сторону, опередил других, Дорвался до Персикова и страшным ударом палки Раскроил ему голову. Персиков качнулся, стал падать на бок, И последним его словом было: "Панкрат! Панкрат". Ни в чем не повинную Марью Степановну убили и Растерзали в кабинете. Камеру, где потух луч, разнесли в клочья. В клочья разнесли террарии, перебив и истоптав Обезумевших лягушек, раздробили стеклянные столы, Раздробили рефлекторы, а через час институт пылал. Возле него валялись трупы, оцепленные шеренгой Вооруженных электрическими револьверами, И пожарные автомобили, насасывая воду из кранов, Лили струи во все окна, из которых, Гудя, длинно выбивалось пламя.