на лавке

На лавке. Лена. Булавки. Весь Нижний Тагил ещё спал, гадя в ним марьян. Сергей шёл по двору, где асфальт давно превратился в Лоскутное одеяло из заплаты ям. Над подъездом номер пять висела вывеска «Магазин Рассвет» с потухшей буквой А. Местные жители звали его «Рассет». В воздухе пахло пылью, жареным подсолнечником и Смолой от сосен, что росли за ржавым забором детской Площадки. Три бутылки «Жигулёв» сквозь дом впивались Между пальцев, а из кармана торчал пакет хрустяка с Крабом. Дешевле кириешек, но хрустело так же громко. «Э, Серёга!» крикнул мужик с балкона, Вытряхивая пепельницу прямо вниз. «Ты до вечера опять будешь квасить?» «А ты как думал, Витя?» Огрызнулся Сергей, даже не поднимая головы. «Может, и тебе ещё налью». «Не, не, я с прошлого раза ещё печень не Восстановил», засмеялся тот и захлопнул окно. Скамейка у подъезда была его местом силы. Здесь он слушал, как трещат кузнечики в репейнике, Гадал, куда делись все голуби. То ли кошки переловили, то ли они отравились Чипсами. Но сегодня на лавке сидела она, Девочка лет шестнадцати. Белые волосы, испятнанные колтуном. Лицо, будто на старой фотографии, бледное, С тенями под глазами. Она сидела и, не обращая никакого внимания на Серёгу, многократно втыкала булавку себе в запястье, Будто в какой-то лист бумаги. «Место занято», буркнул Сергей, но сел, Поставив бутылки на бетон. «Серёжа», голос у неё был хрипловатый, как у Курильщицы. «Ты в пятом классе хотел стать Космонавтом, а сейчас думаешь, что вся жизнь это Помойка». «Ты откуда знаешь, как меня зовут?» Спросил он, зажигалкой срывая с бутылки крышку. «Я Анна. Ангел по-вашему. Только не тот, что на иконах». Она ткнула булавкой в вечную вену, но из прокола Полилась не кровь, а свет, расплавленное золото. «Это за грехи. Не твои». «Дурная, что ли?» спросил Сергей, глядя на её Запястье. «Ты же всё равно не поверишь», грустно Сказала она. «Если ты ангел, то крылья где?» «Крылья это у тех, что на иконах. Они не из церкви. У настоящих ангелов крыльев нет, Они бы сильно тянули к земле». «Тебе лечиться надо. На, легчай». Он протянул ей бутылку. «Не могу, но спасибо». Она улыбнулась, и в уголках губ заиграли морщинки. «А имя ты мне сам сказал». «Во сне». «Только вы эти сны на утро забываете». Они ещё долго болтали, поднявшись на крышу Пятиэтажки. «Ты не допил третью бутылку». «Печень болит», соврал он, задумчиво глядя на пачку Хрустяхи, забытую на лавке. «А ты можешь летать?» вдруг спросил он. «Раньше да, теперь тяжело. Вы тоже умеете. Хочешь, попробуй». «Но я-то не ангел». Он засмеялся. Вдруг вспомнил, как в детстве прыгал с сарая, держа В руках простыню вместо парашюта. Мать тогда отчитала его, но в глазах светилась Гордость. «Почему ты здесь?» Спросил он, когда уже стемнело. «Ты звал». «Каждый раз, когда смотрел на звезды и Думал, а что если?» «А булавки зачем?» Спросил Сергей, указывая на её руки. «Это души. Каждая груз. Вот эта», она тронула булавку с синей бусинкой, «парень, который повесился в общежитии. Не смог простить себе, что бросил мать». «И ты носишь их?» «Кто-то должен». На рассвете Анны не было. На скамейке лежала булавка, а асфальте была лужа Застывшей краски. Сергей спрятал булавку в карман. Через неделю Витя с пятого этажа спросил, не болен Ли он, всё так же высунувшись в окно. «Ты теперь как монах. Ни сигарет, ни пива. Вооот подметаешь». «Печень», буркнул Сергей, но пальцы сами потянулись К булавке, висящей на шее. А вечером, глядя на звезды, он впервые за десять Лет подумал: «А что если?»