летопись тихой смерти

Летопись тихой смерти. Поселок Торфяной стоял на краю света, Который медленно поджигал себя изнутри. Когда-то здесь добывали торф, но люди ушли, Оставив после себя высохшее, пропитанное горючей Тоской болото. Теперь оно тлело не ярким пламенем, А подлым глухим горением, поползающими из-под земли Облаками угарного газа и пеплом, Падающим вместо трассы. В одном из покосившихся домиков жил Платон Ильич, Бывший метеоролог, а ныне летописец агонии. Каждый день он вел свои записи. Это не были дневники в привычном смысле. Его архив состоял из пузырьков с пробами воздуха, Где угарный газ был заключен как джин в бутылке, Из фотографий, на которых запечатлевались не люди, А их болезни: желтые белки глаз, Сыпь на детских руках; из аудиозаписей: Надрывный кашель соседа за стеной, вой одичавших Псов, оставленных хозяевами. И этот вечный низкий гул, что шел от земли, Словно сама планета страдала несварением. Он рассылал свои отчеты во все инстанции. Из областного центра ему приходили бланки: Ваше обращение принято к рассмотрению. Из министерства разъяснения: ситуация находится на Контроле. Бюрократия отвечала ему своим языком, Языком безразличия, отточенным до совершенства. Однажды в поселок приехала она на джипе дорогой Непромокаемой куртке. Катя блогер-активистка. Она нашла Платона Ильича по слухам. «То, что вы делаете, это уникально», говорила она. Ее глаза горели искренним деловым огнем. «Мир должен это увидеть. Ваш архив это голос настоящий, Неприукрашенный». И старик, высохший, Как торфяной камень, поверил. Впервые за долгие годы он увидел не циркуляр, А живой взгляд. Он открыл ей все: показал пузырьки с ядом, Дал послушать кашель умирающего соседа, Водил по краю тлеющей пустоши, где воздух колыхался От жара. Катя снимала все на свою дорогую камеру. Она плакала, глядя в объектив. «Это ужасно, это так сильно», шептала она. Она уехала, пообещав, что этот материал перевернет Все. Платон Ильич ждал неделю, Две. Он проверял старый едва работающий компьютер в Местном клубе. Наконец он нашел ее блог. Его жизнь, его боль, его тридцатилетняя летопись Уместились в трехминутный ролик. Под тревожную музыку мелькали его фотографии, Слышался кашель его соседа, и на фоне дымящейся Пустоши стояла Катя с гримом, не испорченным смогом, И говорила пафосные слова о битве за экологию о Гласе народа. В комментариях спорили о том, Настоящие ли это кадры, хвалили блогершу за смелость И советовали ей поскорее убираться из этого ада. Никто не приехал, никто не помог, Никто не услышал. Платон Ильич вышел из клуба и Пошел через поселок. Он был пуст. Одна семья уезжала на УАЗике, Нагруженном скрабом. Они помахали ему рукой. Он не ответил. Он дошел до края тлеющего поля. Земля была теплой, почти горячей. Из трещин в почве выползал едкий дымок. Гул здесь было слышно лучше всего. Низкий, монотонный, победный рокот небытия. Он поставил на обугленный пень старый магнитофон, Тот самый, на который когда-то записывал смех своей Маленькой внучки Оли. Ее уже не было в живых. Умерла от астмы, которую здесь называли торфяным Кашлем. Он нажал на кнопку, и над шипящим смердящим Полем под серым низким небом раздался звонкий, Чистый, безудержный детский смех. Он плыл над гарью, пытаясь заткнуть ее собой, Как мальчик из сказки, пытающийся заткнуть пальцем Дырку в дамбе. Платон Ильич стоял и слушал. Он слушал, как смех его внучки борется с гулом Горящей земли. В какой-то момент ему показалось, Что гул отступает ненадолго, всего на несколько Секунд. Он простоял так до самого вечера. Пленка кончилась, магнитофон щелкнул. Тишина, что наступила после, была страшнее любого Гула. Она была окончательной. Летопись была завершена. Последняя запись была сделана.