портсигар коллежского регистратора

Портсигар калежского регистратора. В департаменте податей и сборов в одном из тех Казенных зданий, что своим желтым цветом и вычурными Фронтонами наводят на прохожего не столько уважение, Сколько безотчетную тоску, служил один титулярный Советник по имени Степан Ильич Прошин. Службу свою он нес исправно: перьями чиновничьими не Шуршал, а почтительно скрипел. Бумаги переписывал без помарок. Перед начальством стоял, согнувшись в три погибели, Подобно вопросительному знаку. И жизнь его текла так тихо и неприметно, Что иные сослуживцы подозревали, не является ли он Порождением канцелярской пыли и чернильных Испражнений. Вне департамента жизнь Степана Ильича была столь же Бесцветна. Жил он в меблированных комнатах "Неаполь" На Гороховой, где по вечерам пахло щами и ладаном, А из соседних номеров доносился вечный стук Бильярдных шаров. И была у него одна единственная слабость, роскошь, Тайная и сокровенная, о которой он не смел никому Поведать портсигар. Не алюминиевый, засаленный, каким пользовались все Его сослуживцы, а настоящий, серебряный, Восемьдесят четвертой пробы, работы знаменитого Мастера. На крышке его искусно выгравирован вороной Конь, вставший на дыбы, а внутри под бархатом цвета Спелой вишни лежали папиросы "Зефир" с мундштуками. Подарила ему этот шедевр супруга его Анна Петровна, Женщина круглая добрая, как каравай, На двадцатипятилетие их совместной жизни. Истратила она на него, должно быть, все свои Заветные сбережения, скопленные от продажи варенья и Рукоделия. Для Степана Ильича портсигар стал не Просто вещью, он был воплощением некой изящной Достойной жизни, о которой он читал в романах, Сияющим островком море канцелярской серости. Он не смел носить его открыто в нагрудном кармане, Как некий франт. Нет, он прятал его во внутренний карман своего Вицмундира, и в течение дня рука его невольно Тянулась туда, дабы на ощупь удовлетвориться, Что сокровище на месте. Иногда он улучал момент, выходил в уборную, Запирался в кабинке и дрожащими пальцами вынимал Его. Он любовался матовым блеском металла, Проводил пальцем по крупу вороного коня, С наслаждением прислушивался к тихому бархатному Щелчку замка. Это был его личный, Никому не ведомый триумф. Однажды, в один из тех тусклых петербургских дней, Когда небо налито свинцом, а душа просится в ножки К самовару, случилось неизбежное. Сам начальник отделения, статский советник Семен Семенович Полуянов, человек грузный, С лицом важным и неподвижным, как у индюка, И бакенбардами, напоминавшими мышиные гнезда, Вышел в общую канцелярию проветриться. Степан Ильич, заслышав приближение тяжелых мерных Шагов, весь съежился, словно желая провалиться Сквозь пол. Но Полуянов уже стоял над ним. "Это что у тебя, Прошин, так блестит?" Раздался над ухом его густой, пропитанный запахом Дорогого табака и чиновничьего чванства голос. Степан Ильич похолодел. Он только что, спрятавшись за стопкой дел, Достал портсигар, чтобы вдохнуть его аромат. Рука его, державшая сокровище, задрожала. "Так, эээ, ничего, Семен Семенович", Пролепетал он, пытаясь сунуть портсигар в карман. "Дай-ка посмотреть", не предлагая, А приказывая, протянул руку Полуянов. И Степан Ильич подал. Отдал свою душу, свою гордость, свой тайный Островок. Он смотрел, как жирные пальцы начальника с Шишковатыми перстнями вертят, крутят его сокровище. "Хм, вещь, Ильица, протянул Полуянов, Щелкнув замком. Не без изящества". "Так точность, вашество", прошептал Прошин, Чувствуя, как сердце его готово выпрыгнуть из груди. Полуянов достал из своего кармана портсигар, Массивный, золотой, но безвкусный, и бросил его на Конторку с таким видом, будто сделал одолжение. "У меня вот этот, казенный, казне и служит. А твой, твой для форсу", он усмехнулся одной левой Щекой. "У меня как раз сломался мой запасной. На время позаимствую". И не глядя больше на Прошина, С тем же видом человека, берущего со стола Перочильный ножик, статский советник положил Серебряный портсигар в жилетный карман своего Объемистого брюха, развернулся и тяжелой поступью Удалился в свой кабинет. Степан Ильич остался сидеть. Он не двигался. Он смотрел на золотой портсигар начальника, Лежавший на его столе как на чужой, нелепый памятник Собственному унижению. В ушах у него стоял тот самый бархатный щелчок, Но теперь он звучал как щелчок по лбу. Весь департамент, казалось ему, смотрел на него и Смеялся беззвучным ядовитым смехом. Он не мог постучаться в кабинет и сказать: "Вашество, верните, это мое". Это было бы верхом безумия, вызовом всей Установленной Богом и уставом иерархии мира. Его карьера, его крошечное жалование, Его жизнь все было принесено в жертву этому Молоху. Вечером он шел домой по мокрой снежной каше Невского. Он чувствовал себя пустым. В кармане у него лежал чужой, бездушный золотой Ломоть, а его собственное сердце, казалось, Было вынуто вместе с тем серебряным портсигаром. Дома Анна Петровна, встретив его, сразу спросила: "Степа, ты чего такой кислый? Опять выговор?" Он молча достал золотой портсигар Положил его на стол. "Потерял твой подарок, глухо сказал он, В трамвае. А этот мне товарищ одолжил". "Ах ты, мой бедный! Всплеснула руками Анна Петровна. Вещь-то какая дорогая. Ну да ладно, не убивайся. Главное, не болен". Она побежала ставить самовар. Степан Ильич сел у окна и смотрел на грязный Снег, падающий в желтый свет фонаря. Он не потерял портсигар, он потерял последнюю Крупицу собственного достоинства, которое, Как оказалось, было так же мало и ничтожно в Этом мире, как и он сам. А вороной конь на крышке его сокровища теперь, Должно быть, скакал где-то в кармане статского Советника, унося с собой тень души титулярного Советника Прошина.