Январь

Флориан Иллис. Тысяча девятьсот тринадцатый. Лето целого века. Январь. Первая секунда тысяча девятьсот тринадцатого года. Выстрел оглушает темную полночь, раздается щелчок, Палец пружинит на металле спускового крючка. И второй глухой выстрел. Сбежавшиеся полисмены задерживают стрелявшего. Это Луи Армстронг. Украденным револьвером Двенадцатилетний Луи хотел встретить в Новом Орлеане Наступающий год. В итоге ночь он проводит в камере, А ранним утром первого января его отправляют Исправительное заведение. Там он демонстрирует поведение настолько буйное, Что директору заведения Питеру Дэвису не приходит в Голову ничего лучшего, как подсунуть ему трубу. Вообще-то, он хотел надавать ему пощечин и, О чудо, Луи Армстронг умолкает, Чуть ли не с нежностью сжимает ладонями инструмент, И пальцы, еще ночью игравшие со спусковым крючком Револьвера, вновь ощущают под собой холодный металл. Но вместо выстрела уже там в кабинете начинают Извлекать из трубы первые теплые буйные звуки. Только что грянула полуночная пушка. Крики с моста и с улицы, бой часов и Колоколов отовсюду, сообщает из Праги Франц Кафка, Служащий Агентства по страхованию рабочих от Несчастных случаев при королевстве Богемии. Вся его публика расположилась в далеком Берлине, В квартире на Эммануэль Крихштрассе, Двадцать девять, и состоит из одного единственного Человека. Но этот человек для него весь мир. Фелиция Бауэр, двадцать пять лет, Волосы светлые, сама худощавая, довольно высокая, Стенографистка в АО "Карл Лихтстрым". В августе дождь лил как из ведра. Случилось их короткое знакомство. У Фелиции промокли ноги, а у него душа ушла В пятки. Но с тех пор каждую ночь, когда Домашние спят, они пишут друг другу по страстному и Странному письму, а днем еще по одному вдогонку. Когда однажды от Фелиции пару дней не было писем, Кафка, пробудившийся от беспокойного сна, В отчаянии сел за "Превращение". Он рассказывал ей про эту историю, а незадолго до Рождества ее закончил, и теперь она лежала у него В секретере, согреваемая теплом обеих фотографий, Присланных Фелицией. Но как скоро ее далекий любимый Франц сам способен превратиться в страшную Головоломку, она узнала только с этим новогодним Письмом. Не побила бы она его зонтиком, Вопрошает он из пустоты, если бы он просто остался В постели. Случись им вдруг условиться о встрече во Франкфурте-на-Майне, чтобы после выставки сходить в Театр. Примерно так ставит Кафка вопрос, Трижды сослагая наклонение, и затем он безобидно Заклинает их взаимную любовь, мечтая о том, Чтобы его и Фелиции запястья были связаны Неразрывно. И все это для того, чтобы вот так Нерасторжимой парой взойти на эшафот. Прелестная мысль для письма невесте. Еще не целовались, а уже фантазии о совместном Восхождении на эшафот. Кажется, будто Кафка и сам вдруг испугался того, Что из него вырвалось. "Да что же это такое Лезет мне в голову", пишет он. Это все число тринадцать в дате Нового года. Вот оказывается, с чего начинается тысяча девятьсот Тринадцатый год в мировой литературе с жесткого Фатализма. Объявление о розыске: Пропала Мона Лиза Леонардо. В тысяча девятьсот одиннадцатом году ее похитили из Лувра, и до сих пор ни следа. Полиция Парижа допрашивает Пабло Пикассо, Но него алиби. Его отпускают домой. В Лувре скорбящие французы возлагают букеты цветов к Голой стене. В первые дни января, точная дата неизвестна, На Венский Северный вокзал поездом из Кракова Прибывает запущенного вида тридцатичетырехлетний Русский. Он хромает. В этом году его волосы еще не знали мыла, А пышные усы, буйным кустом рассящиеся под носом, Безуспешно пытаются скрыть оспины. Только прибыв в поношенных ботинках и с набитым Чемоданом, он немедля садится в трамвай до Халльсинга. Греческо-грузинское Ставрос Пападопулос, Стоявшее в паспорте вкупе с неухоженной наружностью И морозом на улице, не вызывало подозрений у Пограничников. В Кракове, будучи в другой эмиграции, Он вчера вечером успел в очередной раз обыграть Ленина в шахматы. Седьмой раз подряд. Это он умел явно лучше, чем ездить на велосипеде. Последнему Ленин отчаянно пытался его обучить. Революционеры должны быть быстрыми, втолковывал он. Но этот человек, который на самом деле звался Иосифом Виссарионовичем Джугашвили, а теперь выдавал Себя за Ставроса Пападопулоса, ездить на велосипеде Не научился. Незадолго до Рождества он скверно с Него упал на оледенелых мостовых Кракова. Нога была еще в ушибах, колено вывихнуто, И только второй день, как он вообще мог ходить. Мой чудесный грузин, как звал его с улыбкой Ленин, Когда тот, хромая, пришел к нему за поддельным Паспортом для поездки в Вену. В добрый путь, товарищ. Границу он пересек беспрепятственно. Лихорадочно корпел в поезде над рукописями и Книгами, которые в спешке укладывал в чемодан при Пересадке. Прибыв в Вену, он снял маску грузинского Имени. январе тысяча девятьсот тринадцатого он Говорил: "Меня зовут Сталин, Иосиф Сталин". Сойдя с трамвая, он заметил справа ярко освещенный Дворец Шёнбрунн и раскинувшийся за ним парк. Он идет на Шёнбрунненшлорштрассе, Тридцать, как указывалось в записке, которую дал ему Ленин. И еще: дверной звонок трояновский. И вот он сбивает снег с обуви, высмаркивается в Платок, нерешительно жмет кнопку звонка. При появлении служанки произносит кодовое слово. В Вене на Берггассе, девятнадцать, кошка Прокрадывается в кабинет Зигмунда Фрейда, где Началось очередное вечернее собрание по средам. Это уже вторая нежеланная гостья за последнее время. Поздней ночью к кругу господ присоединилась Лу Андрес-Саломе. Поначалу на нее косились с подозрением, а теперь Глядели, млея от восторга. На подвязках своих чулок Лу Андрес-Саломе носила Целую коллекцию скальпов гениев, добытых ею. С Ницше она была в одной исповедальне в соборе Святого Петра, с Рільке в одной постели и в Гостях у Толстого в России. Считается, что в ее честь Франк Ведекинд написал Свою "Лулу", а Рихард Штраус свою "Саломею". Теперь ее трофеем стал Фрейд, по крайней мере, Трофеем интеллектуальным. Этой зимой она даже удостоилась чести гостевать у Него на рабочем этаже, от Обсуждать с ними его Новую книгу "Табу и табу", над которой он как Раз сидел, а также выслушивать жалобы на Юнга и Этих цюрихских предателей. Но главное к тому моменту уже пятидесятидвухлетнюю Лу Андреас Саломе, автора нескольких книг о духе и Эротике, маэстро сам обучал психоанализу. В марте она подумывала открыть собственный кабинет в Гёттингене. Теперь она пришла на семинар Общества Среды. Рядом с ней ученые коллеги. Справа уже тогда ставшая легендарной кушетка и везде Статуэтки, которые собирал одержимый античностью Фрейд, пытаясь скрасить свое пребывание в Современности. В этот круг блестящих умов вместе с Лу через Дверь проскользнула и кошка. Фрейд сперва замешкался, но увидев, с каким Любопытством кошка разглядывает греческие вазы Римские статуэтки, наказал принести ей молока. Но Лу Андреас Саломе сообщает: "Притом, Несмотря на всю его любовь и восхищение, она не Обращала на него ровно никакого внимания. Холодные зеленые глаза с косыми зрачками смотрели на Него как на предмет. И если Фрейду вдруг становилось Мало ее эгоистично-нарциссического урчания, То ему приходилось жертвовать собственным комфортом И, опустив ногу с кушетки, искусным движением Кончика туфли добиваться внимания кошки. Впредь у кошки всегда был доступ на эти собрания, А когда она захворала, ей даже было дозволено, Завернутой в компресс, лежать на кушетке Фрейда. Как оказалось, и она поддается терапии". Кстати, о хворающих. Куда делся Рильке? Страх, что тысяча девятьсот тринадцатый год окажется Годом несчастливым, преследует современников. Габриэле Д'Аннунцио дарит другу свое мученичество Святого Себастьяна, предусмотрительно датируя Посвящение годом тысяча девятьсот двенадцать плюс Один. Арнольд Шёнберг тоже затаил дыхание перед Несчастливым числом. Неспроста он изобрел Двенадцатитоновую музыку основу музыки современной, Рожденную из ужаса ее создателя перед тем, Что его ждет. Рождение рационального из духа Суеверия. В произведении Шёнберга цифру тринадцать Не встретишь: ни такта такого нет, ни страницы. С ужасом обнаружив, что название его оперы о Моисее И Аароне состояло бы из тринадцати букв, Он вычеркнул вторую "а" из имени Аарон. Так что с тех пор она называется "Моисей и Аарон". А тут целый год под знаком чертовой дюжины. Шёнберг родился тринадцатого сентября и панически Боялся умереть в пятницу тринадцатого. Но все тщетно. Арнольд Шёнберг умер в пятницу Тринадцатого, правда, лишь в тысяча девятьсот Тринадцать плюс тридцать восемь, то есть в тысяча Девятьсот пятьдесят первом году. Но и год тысяча девятьсот тринадцатый готовит ему Сюрприз. На публике ему дадут оплеуху. Но все по порядку. Для начала на сцене Томас Манн. Ранним утром третьего января Манн садится в Мюнхене в поезд. Сперва он читает газеты, письма, смотрит в окно на Заснеженные холмы Тюрингского леса. То и дело начинает клевать носом в душном купе, Тревожась мыслями о Кате, в очередной раз уехавшей На лечение в горы. Летом он навещал ее в Давосе, и в приемной Врача у него неожиданно родилась идея большого Рассказа. Но сейчас она кажется ему такой Бессмысленной, такой далекой от мира, эта история с Санаторием. Что ж, через пару недель для начала Пусть выйдет "Смерть в Венеции". Томас Манн сидит в поезде, переживает за свой Гардероб. Какая досада! Всякий раз одежда мнется в поездке. По прибытии в гостиницу незамедлительно отдать Пальто на глажку. Решив размять ноги, Он встает, отодвигает дверь купе и расхаживает по Вагону. Да так важно, что всем кажется, будто это Ходит проводник. За окном пролетают Дон бурские Замки, Бад Кёзен, заальские виноградники. Занесенные снегом они, словно полоски зебры, Тянутся вверх по склонам. Вид и правда красивый, но Томас Манн чувствует: Чем ближе Берлин, тем сильнее страх. С поезда его прямиком доставляют в гостиницу Unter Den Linden. Регистрируясь, он оглядывается, Не узнал ли его кто из гостей, проталкивающихся к Лифтам. Затем поднимается в свой постоянный номер. Обстоятельно приодеться и лишний раз пройтись Расческой по усам. В Груневальде, в самой западной части города, В своей вилле на Хюмен штрассе, шесть, в тот Самый час Альфред Керр подвязывает бабочку Воинственно подкручивает кончики усов. В восемь вечера начинается их дуэль. В пятнадцать минут восьмого оба рассаживаются по Дрожкам. Они едут к Немецкому театру, Прибывают одновременно, игнорируют друг друга. На улице холодно, оба спешат внутрь. Когда-то в Банзине, на берегу Балтийского моря, Но это только между нами, он, Альфред Керр, Крупный критик Германии тщеславный пижон, Просил руки Кати Принсгейм, богатой еврейки с Глазами кошки. Но она отвергла его, бурного и Гордого уроженца Вратслава, и кинулась на грудь Томасу Манну, сухому, как полено ганзейцу. Уму непостижимо! Но, может быть, сегодня вечером удачный шанс с ним Расквитаться. Томас Манн садится в первом ряду, Старательно излучая торжественный покой. Этим вечером берлинская премьера его "Фиоренцы", Которую он писал в пору, когда привыкал любить Катю. Но он предчувствует фиаско. Пьеса давно была его больным местом. "Во избежание драмы не следовало драму и лепить", Думает он. "Кое-что я пытался спасти, Но, кажется, меня не слышат", написал он Максимилиану Гардену, перед тем, как выйти в Мюнхене Из дома на Мауэркирхен штрассе, тринадцать. Он ненавидел беспомощно наблюдать неумолимое Приближение собственной катастрофы. Такое не предстало никакому Томасу Манну. Как бы то ни было, то, что он в Декабре увидел на репетиции, не сулило ничего Доброго. Он мучительно следит за пьесой, В которой должен пробудиться к жизни флорентийский Ренессанс. Но не ладится никак. Одних патук сплошные вереницы на фоне Уффици. Украдкой Манн бросает взгляд через плечо. Там в третьем ряду Альфред Керр. Карандаш так и летает по записной книжке. Тьма в зрительном зале непроглядная, тем не менее Ему чудится улыбка на лице Керра. Улыбка садиста, нашедшего в этой постановке Прекраснейший материал для издевательств. А когда Керр ловит на себе тревожный взгляд Томаса Манна, его охватывает еще более блаженный трепет. Он смакует мысль, что в его руках теперь и Томас Манн, и бездарная "Фиоренца". Он уже знает, что сожмёт ладони очень крепко, А разожмёт на землю рухнут бездыханные тела. Занавес. Любезные аплодисменты. Любезные настолько, что режиссёр в единственной Своей удачной постановке приглашает Томаса Манна на Сцену аж дважды. Он не скоро устанет упоминать об этом в бесконечных Письмах. Дважды. Тот чинно кланяется дважды, но выходит как-то Неуклюже. В третьем ряду сидит Альфред Керр и совсем Не хлопает в ладоши. Этой же ночью, вернувшись на виллу в Груневальде, Он просит заварить чаю и принимается писать. Торжественно садится за печатную машинку и набирает Первую римскую один. Керр нумерует каждый абзац, словно тома в собрании Сочинений. Сперва затачивает саблю. Автор душа тонкая и даже чересчур. Корень её произрастает из тихого обиталища Усидчивости автора. И начинает кромсать. Эта дама, Фиоренца, выступающая, Вероятно, символом Флоренции, вышла донельзя вялой. Сама пьеса, сочинённая не иначе как в библиотеках, Получилась натянутой, сухой, слабой, Искусной, излишней. Так вот и написал. Пронумеровав десятый абзац и Поставив точку, он удовлетворительно вынимает из Машинки последний лист. Уничтожение. Утром следующего дня, Когда Томас Манн садится в обратный поезд до Мюнхена, Керр направляет текст в редакцию газеты Der Tag. Пятого января она выходит из печати. Когда Томас Манн её читает, с ним получается удар. Пьеса его сочинена не по-мужски, написал Керр. Это заденет Манна больше всего. Намекает ли здесь Керр на скрытую гомосексуальность Томаса Манна или просто сам Манн понял это как Намёк? Суть одно. Керр, как кроме него один лишь Краус, знал толк в том, какими словами больше Ранить. В любом случае, Томас Манн ранен глубоко, До крови, как он и пишет. Всю весну 1913 года он так и не оправился От этой критики. Ни одно его письмо не оставит Без внимания этот инцидент. Ни одного дня не пройдёт без ненависти к этому Злобному субъекту. Гутта фон Гофмансталю Манн пишет: "Примерно я полагал, что там будет, но Действительность превзошла все ожидания. Ядовитая почкотня, из которой любому будет ясна Кровожадность её сочинителя. Он написал это лишь потому, что меня не заполучил, Мой милый Томми," утешает мужа вернувшаяся с лечения Катя, по-матерински гладя его по голове. Закладываются основы духа национальных мифов. В Нью-Йорке выходит первый номер журнала Vanity Fair, а в Эссене мать Карла и Тео Альбрехтов Открывает прототип первого супермаркета сети Aldi. А у Эрнста Юнгера что?