просто время провести E

Чарльз Буковски. Просто время провести. Когда я вернулся в бар, банда там была почти Вся новая, за исключением Монаха, который сидел, Закатав рукава, хвастался бицепсами. Что-то не то в этих бицепсах. Выглядели нездоровыми. То есть большие, но почему-то больные на вид. Я огляделся. Этот разгул брызжущей слюной, Убогий разгул для всех нас на этих барных табуретах. Лучше у нас все равно ничего не выйдет. Это отличный бар, потому что другого для нас нет. В других местах мы смотримся не на месте. Я сел на свой табурет и заказал виски с Пивной запивкой. В этом деянии смысл, Плод дерева, цветок на стебле. Это победа. А после очередной победы требовалась Другая. Но в этом месте мне скучно не было, Но мне не бывало скучно нигде. Я не одинок. Случались депрессии, Одиночество, самоубийства, но это не значит одиноко. Когда одиноко, тебе кто-то нужен, а мне нет. Мне надо только, чтобы меня не удушили. Вот что я делаю с ними в баре. Я за ними наблюдаю. Они плохое кино, но другого нет. А моя роль в эпизоде как для актера и Впрямь низкопробна. Монах улыбнулся мне со своих Закатанных рукавов. "Эй, Хэнк, как насчет выпить?" "Погоди, постригусь". "Эй, я так долго не проживу". Кое-кто из завсегдатаев рассмеялся. "Дай ему выпить", сказал я Джиму. Тут трое или четверо других заверещали. "Эй, а мне?" "Тоже хочу." Я посмотрел на Джима. "Разберись с ними". Грязная стена сотряс радостный Вопль. "Ура!" "Вот это кайф!" Вот где надо быть. Это место изнуряет так, Что можно принять, что там есть, принимать. Оно принижается. Но кому надо больше, когда чувствуешь, что нужно Больше, вот тут-то и начинаются все беды. Думаешь, чем заняться между посрать и сдохнуть. Я взял еще по нескольку всем. Время заребило, время завиляло. Крылья бабочек. Джим ушел. Заступил ночной бармен Эдди. Вошло несколько женщин. Старая, безумная или и то, другое сразу. Однако дух внутри изменился. То были женщины. Стало больше похоже на карнавал. На табуретках теперь сидели кайманы, Гавиалы, чаквилы, гекконы, мулахи, Сциньи и туатары. Мы наблюдали за их сильно накрашенными ртами, И они совали в них сигареты или смеялись, Или заливали в себя выпивку. Голоса их звучали далеко из-за края, Словно им выжгло связки, а косматые волосы были Распущены. И временами, о, в те редкие времена, В мгновенье неоновой дымки, когда поворачивали Головы, они вновь казались чуть ли не юными и Прекрасными. И тогда всем нам становилось лучше, И мы смеялись и говорили что-то почти Изобретательное. Гриза таилась за углом, а если сейчас ее там Нет, была раньше. Некоторые мгновения иногда бывали вот такими, И всем нам бывало хорошо. Чувствовалось, что на всех распространяется. Мы там наконец, все прекрасны и возвышенны, И забавны, и всякий миг светится, яркий и не Впустую. Это можно было почувствовать. Потом прекращалось. Бац! И все. Мне казалось, чувствовали такое все Вместе. Все беседы стихали вот так вот враз. Мы чуяли друг друга. Сидим тут бесполезные, Тихие. С тишиной это все в порядке, но не С такой. Нас как будто обдурили, Выманили энергию, удачу вытянули. Мы тут застряли гольем. Длилось какое-то время, слишком долго тянулось, Аж неуютно. "Ну бляяя", наконец произносил Кто-нибудь. "Кто пулю из говна лепить будет?" От чего всегда начиналась какая-то суета. Снова деятельность. Закуривали новые сигареты, Губы помадой мазали, ходили в сортики. Старые анекдоты с новыми окончаниями. Враки, мелкие угрозы. Просыпались мухи и понимались кружить в сизом Воздухе. Не знаю, как так вышло, но мне показалось, Будто Монах просто и дальше пялится на меня. Смотрел на меня свысока, и мне это не понравилось. Я прикидывал, что лучше б ему чем-нибудь другим Заняться. Наверное, он пытался лишь быть приветливым И забавным, но ни того, ни другого толком не Умел. Хоть я знал, что он тут не виноват, Все равно отреагировал, как из какого-то капризного, Глупого невежества. Оно выперло и овладело мной. Монах, ну утомил уже. Направил бы свои слезливые, льстивые буркалы, Которые зовешь глазами, на кого-нибудь другого. "В жопу меня целуй, сказал он. Да смотрите, кто из скворечника чирикает. Да ты просто доза недоразвитой ворвани. Что это такое? В смысле вся твоя мускулатура туфта. Ты будто на нас взял и напудрился. Нет реальности, текстуры ни в голове у тебя, Ни в туловище". Монах встал с табурета, Весь раздулся. "За слова отвечаешь?" "Не хотел бы делать тебе больно, Монах". Весь бар расхохотался. По-моему, даже некоторые мухи смеялись. Это все и решило. Монах направился к заднему выходу. Я за ним, и весь бар вышел за нами В переулок. Прекрасная стояла ночь. В других местах люди ебались или ели, Или мылись, или читали газеты, или орали на детей, Или занимались еще чем-нибудь разумным. Мы с Монахом потянули друг на друга в лунном Свете. И тут меня стукнула мысль: я лучше б Посмотрел, как другие это делают, а не сам. Но никакого страха во мне не ощущалось. Я для этого был слишком пьян, чувствовал лишь общую Усталость. Вроде как вот мы опять за старое. И в чем тут смысл? Хоть какое-то занятие, Наверное, лучше, чем намазывать арахисовое масло на Хлеб. Мы с Монахом пошли друг на друга. Он то и дело всплескивал руками и шлепал себя Ладонями по бокам. Очень действенно. Барная публика толпилась вокруг с выпивкой в руках. Я подошел к одному парню, выхватил у него пивную Бутылку и осушил ее. Бутылку из рук не выпустил. Мы с Монахом кружили. Я размахнулся к углу здания, дерябнул бутылкой по Кирпичам. Бутылка разбилась, но разбил я ее Неправильно. Остался с крохотным горлышком в кулаке И порезал себе руку. Кочерыжку выбросил, И Монах на меня кинулся. Я шагнул в сторону, когда он проносился. Попробовал пнуть его в зад. Промазал. Он снова обернулся ко мне. "Не хочу делать тебе больно, Хэнк, но придется". Думаю, он не шутил. На сей раз, когда Монах На меня бросился, я, похоже, не смог двинуться с Места. Почему ноги будто приросли. Вспышка тьмы, гравий и камни впиваются в мое тело. В одном ухе у меня обожгло и чуть ли Не ощущение, несмотря на все это, покоя. Мир в наше время. Все войска целуются. Ладони ссажены на животе. И видел, как монах катится и катится. И вот, наконец, он врезается в ряд высоких мусорных Баков. Мы оба встали. Я был трусом и трусом я не был. Вот в чем у меня беда. Никак не могу решиться. Монаху не стоило заморачиваться анализом, Он просто снова ринулся в бой. Я остановил его прямым слева, копьем в нос. Он моргнул и замахнулся. Размахивался монах сбоку. Я видел подлеты издалека. Какие-то блокировал, под другие подныривал, Проводил прямые по корпусу. Правой поймал в ухо. Боксом ебучку, боксом. Пусть скверно выглядит, в нем полно яиц и пончиков. Вероятно, любит маму и страну, а хребта нету. Я надвинулся на него и провел комбинированный, Затем шагнул прочь. Хватит, мешок перлявый! Монах опять раздулся. Я те щас урою! Он снова ринулся на меня. Как по рельсам ехал. Он понимал только прямую. Я сдвинулся влево и треснул его правой, когда он Пролетал мимо. С ним было так легко, Что стыдно. Хорошо метить и не нужно. Он встряхнул головой, вроде как перед глазами Закружилось. Когда повернулся, я ему бросил хук Слева. Попал в локоть. Стало очень больно. Затем он подловил меня правой. Луна стояла за ним, и тут вылетела оттуда ракетой. В голове у меня закипело. Я вкус крови во рту нащупал. Перед глазами взвихрились красные, белые голубые Искры. Я услышал, как монах опять бросается на меня. Занырнул за какого-то мужика в толпе, толкнул его на Монаха. Когда монах отпихивал мужика, Я двинул его в затылок и по почкам. Бля, сказал монах. Он снова замедлился. Я шагнул вправо, Жестко ему в подвздошье. Он согнулся, и тут я сцепил руки, поднял их Над головой и обрушил ему на затылок. Монах рухнул. Великолепное зрелище. Ему это было необходимо, а то, сверкая своими Бицепсами, сидит на табуретке, как сидит. Мертвый воздух убивает. Тупой штабель просто. Ноль волоса него в носу. Ебаный цирюльник, их ему не выщипал. Господи, Хэнк, я не думал, что ты его так Вырубишь, сказал кто-то из толпы. Я поискал глазами. То был красноглазый Уильямс. Плохо рассуждаешь, красноглазый. Иди пари выплачивай. С тремя к одному тяжко. Ты не понимаешь? Два своих последних ты проиграл. Это потому что я на других ставил. Толпа рассмеялась. Монах привстал на колени, Тряся головой. Я подошел. Эй, глядите, теперь он у меня хочет отсосать. Монах снова потряс головой, посмотрел на меня снизу. Сколько за головку берешь, монах? Пять дубов? Монах схватил меня за одну ногу, двинул вверх. Я схватился за жопу. Он напрыгнул на меня. Я поймал его ногой в Лицо, когда налетал. Он снова обмяк. Еще немного потряхивало головой. Я бы мог приземлиться обеими ногами ему на спину, Но я уж его на самом-то деле не ненавидел. Мне от него было только противно. Пошли, я тебе выпить возьму. Нет на свете того, кто бы только проигрывал. Я протянул руку, чтобы помочь ему встать. Он схватился за нее и двинул меня вниз. Потом мы с ним боролись, катались да катались. Не успел я сообразить, как он зажал мне шею В замок. Хорошенько за меня он взялся. Ну и херня. Что за грязный, грязный трюк? Мужчины так не дерутся. Я не мог дышать, не мог говорить. Я потянулся к его яйцам. Там ничего не было. Я цапал и цапал. Вообще ничего. Я дрался с проклятым евнухом. Из его захвата вырваться я не мог. Все слабел и слабел. Ни вздохнуть, ни шевельнуться. Уродство. Непристойно, нечестно. Сейчас я умру. Ну почему это никто не остановит? Подумал я. Почему я не стал пить сегодня вечером В одиночестве у себя в комнате, как и собирался. На этом мои мыслительные процессы прекратились. Придя в себя, лежал в переулке один. Они меня там бросили. По-прежнему стояла темень. Из бара с автоматом неслась музыка. Они меня бросили. Они меня бросили. От этого саднило. Не то чтобы я от них Много чего ожидал, но не такого же. В смысле, я удивился. Меня бросили как шмат мяса. Без заботы, без неотложки, без слова, Без звука. Даже на шутку не тянет. А я сколько бесплатной выпивки в них вливал. Что это значит? Меня просто держали за непроходимого Дурака. Все равно в это трудно поверить. В любой миг сейчас, рассчитывал я, они прибегут с Выпивкой, с хохотом, с влажными утешающими Полотенцами. Трудно впитать их безразличие. Я оценивал их низко, но не так же. Для них я был всего-навсего уродом, жертвенным Уродом. Я думал, они понимают, что я просто шучу, Что просто время провожу в мире, который никогда не Стал тем, чем должен был. Они меня даже не ненавидели, они обо мне даже Не думали. Потом я услышал, как в баре смеется Женщина. Долгий высокий хохот, но не хороший смех. Он был нарочито фальшив, довольно неприятен, Как в сцене у скверной актрисы в скверной пьесе Перед публикой, у которой рошпилем строчили все Чувства. Святки в стали. Где это я? Пигмей в краю карликов. Встану и скажу им. Вот встану, зайду туда и Скажу им, кто они. Я попробовал подняться. По ходу в голове у меня заревело и забилось, Болью прострелило из середки черепа и вдоль хребта. Будто насквозь пробивали. Я ощутил, как глаза у меня закатываются. И на этом все. Когда я вновь обрел сознание, Солнце уже встало, а я лежал рядом с ярким Новым мусорным баком, и солнечный свет отражался от Него на меня. Было жарко и, поглядев на бак, Я увидел линии по бокам. Это было тупо и нереально, но правда. Несмотря на все это, голова у меня лишь побаливала. Не будь я пьяный, оно меня бы прикончило, Как что угодно. Хуже всего пришлось левой руке. Она распухла чуть ли не вдвое. Опираясь на бак, я поднялся. Встал. Я знал свой следующий шаг и боялся его. Так бывало уже много раз, когда бухал. Проведя ночи с уличными дамами. Сколько угодно таких ночей, сколько угодно разов Вообще безо всяких уличных дам. Перед тем, как попробовать, я немного постоял. Пожалуйста, хоть в этот раз пусть он будет там. Ну, то есть я устал и, как видишь, не В очень хорошей форме. Я же хочу, знаешь, всего пять или шесть долларов. Для меня это как десять тысяч кому угодно. Пускай бумажник будет на месте. Он всегда такой теплый, такой личный. Он лепит и ласкает правую заднюю ягодицу, Дает легкую надежду в дурном сне. Я немного прошу только этого. Потянулся рукой. Бумажника не было. И это неудивительно. Удивительным было что-то Другое. Чудо. Любовь к человечеству. Потом я все равно порылся в других своих карманах, В рубашке, повсюду, и без того зная, что просто Выполняю маневры, чтобы отложить очевидное. Меня опять кинули, как мышь. Обобрали хорошего парня. Снова нассали на пристойность. Ох, батюшки! Иногда, зная, что плыву за акулой, Я часто прятал бумажник. Я поднял крышку мусорного бака и заглянул внутрь. Он был полон и вонял. Дух вони поднялся кверху, и я с ним не Справился. Я очень чувствителен к запахам. Я просто сблевал прямо в мусорный бак. Потом выпрямился. Я же парень умный. Часто прятал свой бумажник очень Хорошо. Однажды сунул его за зеркало на обратной Стороне туалетной двери. Пьяный отвинтил все зеркало впихнул за него Бумажник, и привинтил зеркало обратно, что уличной Даме, обслуживающей мне постель, уж наверняка не Досталось. Две недели спустя я его обнаружил, Сидя на толчке. Заметил, что зеркало слегка Выгибается. Я принялся выгребать весь мусор из бака, лишь раз Остановившись поблевать. Выгреб все. Кофейные опилки, грейпфрутовые корки и Всякое прочее, включая что-то похожее на Человеческую голову. Разложил вокруг. Бумажника нет. "Эй, нищеброд, белый ашвальд, раз уж такой голодный, Я тебе дам, что пожевать". "Нет, мэм, у меня все в порядке". "Да ну, порядок, говоришь? Ну коли порядок, уберешь всю эту срань покладешь Все, что нашел. Слышишь меня?" Ладно. Я принялся собирать мусор и складывать его Обратно в бак. У некоторых бумажных пакетов дно Прорывалось, поэтому приходилось подбирать эту дрянь Руками и нагребать в бак. Я сблеванул еще разок, слегка. Снова закрыл его крышкой поклонился даме, стоящей за Своей сеткой на двери и наблюдающей за мной. "Ладно", сказала она. "А теперь пошел нахуй отсюда, слышишь меня?" Тут вспомнилось, для чего я умный. Я поднял весь бак и осмотрел под ним. Бумажника нет. "А сейчас ты что за хуйню творишь?" "Ничего, мэм". Я пошел переулками на улицу. Должно быть, по-прежнему было часов семь или восемь Утра. Машины мчались мимо в обе стороны. Их вели клочья людей, которые ненавидели свою работу И боялись ее потерять. Мне об этом волноваться не стоило. Я пошел к комнате. Комната у меня еще оставалась, И в ней не было тараканов, потому что там Жили мыши. Мне это не нравилось, но я смирился. Лучше, чем без мышей, потому что крысы. В ночлежках и миссиях мне никогда не спалось. Я двигался к своей комнате, чуть ли не торжествуя.