Снова и снова E

Мутные воды. Света нет. Насколько давно я один здесь? Неужели в темноте и одиночестве заключается смысл Весь? И не факт, что вообще он есть. Ведь веревка давно сдавливает горло. Но мой первый крик символ первого нет и нежелания Быть покорным. Трудный ребенок пытается встать и Пойти, где дороги буквально нет, где дураки не беда, Дураки лишь племя, потерявшее нить вечной пелене, Где еще одна степень свободы легко отсекается по Закону сильных. Где либо по струнке маршем, Либо знакомым путем в могильник. И нарочито духовные спорят о скрепах и их применении К быту. Адепты желевых идей, как психи, Готовясь к побегу, ищут кнопку reboot. Кому не страшно здесь? Каждый тихонько во что-то свое верит. Громко кричать или тихо молчать, лишь бы не Закончить, как Есенин в Англетере. И вроде всем сердцем любишь меня на все сто Сорок шесть процентов, родная моя, прости, Но ты мне не мама, ты только плацента. И твой наказ, родившись никем, умереть никем мне не По нраву. Зубами грызу пуповину, Забираю свое по праву. Снова и снова. За оковой окова, За капканом капкан. Мир перевертыш. Свободно лишь слово. Не ново под солнцем ни ложь, ни обман. Снова и снова встать после падения наш вечный мотив В этом мире лютого холода. Снова и снова за оковой окова, За капканом капкан. Мир перевертыш. Свободно лишь слово. Не ново под солнцем ни ложь, ни обман. Снова и снова встать после падения наш вечный мотив В этом мире лютого холода. Снова и снова почерк неровный. Взглядом обсаженным жгу пространство. Инакомыслие признак чужого. Это клеймо, с ним тут не достучаться. Закрытые наглухо двери, где все решено и понятно, Где слепит красный белок или чушь на солнце любом Видит пятна. Вдоль дороги колючка, В крепящей колонке душу рвет песня про мать. А мир не валяжка, как не ебашь его, сука, Он встанет на место опять. И выдавим если раба из себя как-то, что там Останется кроме? Остров доктора Моро, Дом боли с горящим флагом. Мы на свободе. Я не знаю куда, Но движется мир не туда этот. Повторю снова: зови меня хоть маргинал, Хоть шизоид, но звуковым оловом вольюсь твои уши Холодом вновь, пробежав по спине до позвонка Двадцать четвертого прямо от шеи, на которой все так Же скачут седле на тебе и на мне установки, Запреты, обида, ненависть, гнев. Враги мудаки, друзья кое-какеры. Я в стых слюнях, а постыливший хлев. Снова путь никуда, снова крик в никуда. Нам бы немного порядка, но морды уперлись в тупик. Оградка, оградка, оградка. Снова и снова за оковой окова, За капканом капкан. Мир перевертыш. Свободно лишь слово. Не ново под солнцем ни ложь, ни обман. Снова и снова встать после падения наш вечный мотив В этом мире лютого холода. Снова и снова за оковой окова, За капканом капкан. Мир перевертыш. Свободно лишь слово. Не ново под солнцем ни ложь, ни обман. Снова и снова встать после падения наш вечный мотив В этом мире лютого холода. Снова и снова за оковой окова, За капканом капкан. Мир перевертыш. Свободно лишь слово. Не ново под солнцем ни ложь, ни обман. Снова и снова встать после падения наш вечный мотив В этом мире лютого холода. Снова и снова за оковой окова, За капканом капкан. Мир перевертыш. Свободно лишь слово. Не ново под солнцем ни ложь, ни обман. Снова и снова встать после падения наш вечный мотив В этом мире лютого холода.