Одиссея

Я мигрирую, подруга, но спокойные цвета тебе соврут, И я тебя беру, так что на ручке двери Задрожат слова make up the room, мы по-разному Кричим, но над моих один лишь звук, будто Акутины Вором. Смотри, первым делом тебя завоюю, Вторым слияние на счёт три. Что захочу из тебя своя, будешь сама не своя. Твой шёпот в альгала дилей, ночь открытых дверей Восприятия. Хочу облизать твои пальцы, Сладкие, как савоярди. Из всех твоих слабостей я хочу стать самоявной, Горы в моем взлетающем адме и копоти. И едем в трещальных снегах января или мух и В слэхе интеря в этой комнате, где ты раздеваешься, Но запрещаешь снимать. Я был зажат, советский маньяк, но теперь у меня Тело льва, а слюна ядовитая. Я, я мантикора. Рудские интеллигентно впустили мучу В эти хорроры. На выдел выпишь с тобою звучим, Как омонимы. Пусть все твои любовники прошарят, Что я шаровая молния. Кишки станут на мне, а текила горит. Моё тело в огне, я нанизан на риф. Твердь мокко, в вершине джин, пиши меня, девочка, Ноги положи на меня, покажи, что заслужила меня. Чего ты так взмождена? Со мной ты станешь для него не просто бывшей, А вообще антижена. Я осушу все твои строки, как дренаж, И угадаю, что скрываешь, держа в уме любой пейзаж Твоём имаджинариуме. Ты догадалась, я двулик, Бог метит шельму. Я нарушаю клятвы в миг, и на душе моей Наполовину горького мрака и терпкой ванили, Как шериданс. Нам тут столько ещё ощущай, Ощущай ощущений даст. Не торопись с решением. Оле-ле, ты дрожжилы из вазы с ресепшена, Скрещи под острые скулы скрипят мои зубы. Я не понимаю, что делаю в этом отеле у Моря, где чёртовы города, а была мёртвая вода и Пахнет падалью миндаль. Но чтобы почувствовать это касание, стал бы в его Интерьере любым предметом, косметиком, Эмблем, последней мебелью, лишь бы твоей. Если быть откровение, я хочу быть автоматом для Вендинга. Ты тут напишешь макиато, клянусь себе. Ночь из батлы и Гермессера. Олень в меня смотрелся, между рогов светился крест, Клянусь тебе. Я думал только о том, как вернусь К тебе. Был лишь мой маяк и злился на То, что не моя. Но клянусь тебе, звук этой Музыки пленял. Я слышал автотюн сирен и повернул туда смиренно, Где ничего, кроме забытья. Клянусь тебе, это была сама Калипсо, Клянусь тебе. Я не помню, как с ней накурился Листьев лотоса. Я даже не помню её лица. Я не понимаю, как это стряслось со мной.